Наследница 1

Глава 18

Это лето запомнилось мне чередой долгих, пасмурных дней, заполненных — работой, работой, работой. Мама честно пыталась упихнуть в пару месяцев знания целой жизни.

Правда, под «базой» она понимала совсем не то, что представлялось мне изначально. Так, самым важным, жизненно необходимым навыком, с точки зрения Айли из Чёрного камня, оказалось обычное рукоделие. На первый взгляд почти не волшебное.

Началось всё с того, что она поднялась в мои комнаты. В ту самую анфиладу, которую создала на втором ярусе над папиным кабинетом. Мама решительно толкнула последнюю дверь и прошла в самое дальнее, до сих пор оставшееся нетронутым помещение. Оглядела пустое пространство. Кивнула.

— Света достаточно, но окна выходят только на юг. Вечером будет сумрачно. Нехорошо.

И через несколько минут на потолке, с западной стороны, появился ряд широких световых фонарей. Будто в мастерской у художника.

Я поспешно захлопнула рот.

— Светильники чем-то не хороши? — спросила, не без опаски.

— Их тоже повесим. Но для работы лучше естественное освещение, — постановила мама.

Остановилась в пятне света. Подняла руки, замерла, будто к чему-то взывая:

— Явись!

И на полированном паркете прямо перед ней развернулся вдруг из ничего огромный, старинный ткацкий стан. Полированное дерево, несущее на себе отпечаток времени. Резьба на столбах и рамах. Похожий на драгоценную лодочку челнок. Честно говоря, вся эта массивная конструкция больше напоминала произведение искусства, нежели инструмент для работы. Но, без сомнения, являлась и тем и другим.

— Наследство моей матери, твоей бабушки. Которой оно в свой черёд досталось от её бабушки. Часть принесённого когда-то в семью приданого. Отныне он будет твоим — пока не решишь передать дочери или внучке.

— Мама…

— Я никогда не показывала особых талантов в исконно женских искусствах. А ты можешь стать в этом чудо как хороша. Если захочешь.

Она сделала несколько шагов в сторону и вновь подняла руки. На пол мягко опустилась массивная, оснащённая колесом и ножным приводом прялка. Потом ещё одна — более простая и заметно более старая. Даже, пожалуй, архаичная, состоящая из вертикальной лопатки и горизонтальной скамеечки, на которой должна сидеть пряха. Тёмное дерево кое-где было тронуто гарью.

— Борейские твари, — прошипела мама. Пальцами коснулась резьбы, почерневшей от давнего пламени. Снова шагнула в сторону.

Огромный, на всю стену шкаф с бесчисленным количеством выдвижных ящичков. Высокая этажерка, в которой удобно будет хранить корзины и коробы. Стол закройщика. Рабочий стол с полочками, тумбами и держателями.

Что-то из появляющихся приспособлений я узнавала, у других даже назначения не могла угадать. Коклюшки для плетения кружев. Станок для рукоделия. Станок для работы с бисером. Деревянный круг с насечками, чтоб плести шнуры. Очень старая, музейного вида швейная машинка: механическая, с ножным приводом, хитро встроенным в фигурное литьё подставки.

Мой собственный скромный станок для вышивания в новом окружении смотрелся прямо-таки бедным родственником. Тщательно оберегаемая от братьев корзина с материалами поместилась на одной-единственной полке. Жестяная банка с бисером и незаконченным ожерельем заняла почётное место на рабочем столе.

Я огляделась. Многочисленные шкафы, тумбы и ящики манили многообещающей пустотой. Внутренний хомяк встрепенулся, плечи сами собой расправились в предвкушении. Ух, сколько здесь всего можно будет насобирать!

Айли придавила меня тяжёлым взглядом:

— Из этих комнат зачарованные инструменты и материалы не выноси — если только не собираешься сразу забрать их в энергетически благоприятный мир. Иначе просто испортишь.

Я поспешно кивнула. На лицо без спроса наползала улыбка, всё тело трясло от подступающего азарта. Очень хотелось вот прямо сейчас приступить и ка-ак сделать чего-нибудь этакое! Невероятное, настоящее, дивное!

— Начнём, пожалуй, — с прежней лёгкостью усмехнулась мама.

Подошла к той самой, потемневшей от времени и огня прялке. Достала из рукава мешок шерсти: мягкой, серой, будто вычесанной из густого подшёрстка. Умело закрепила кудель, пристроила рядом катушку с белыми нитками, усадила меня на рабочее место. Дала веретено, показала правильное положение рук.

— А теперь смотри и слушай внимательно, Ольха моя. Начнём с простого: основой пряжи пусти обычную хлопчатобумажную нить. Вытягиваешь из кудели шерсть, скручиваешь её вокруг белого волокна. Отработай движения. Постепенно хлопчатобумажную нить ты должна будешь заменить нитью силы…

Легко сказать — заменить. До позднего вечера я сражалась с веретеном, что так и норовило вывернуться из-под пальцев. Спрясть толстую шерстяную нить у меня, в конце концов, получилось. Я почти могла держать её ровной, без утолщений, обрывов и узелков. Но как только пыталась вплести туда ещё и поток силы…

Бряк!

Веретено вывернулось из пальцев, шмякнулось о пол! Застучали истерично коклюшки, рамы на ткацком станке сами собой заходили туда-сюда. Колесо на второй, механической прялке бешено завертелось. Швейная машинка заполошно застучала иглой, будто кто-то джигу отплясывал на педали!

В окна бился и бился, почти вышибая стёкла, сокрушительный ливень.

— Выдохни, — не поднимая голоса, повторяла мама. — Ещё раз. Глубоко. Медленно. Осанку держи. Выдыхай.

Я выдыхала. Поднимала веретено. Какое-то время продолжала прясть, пытаясь вернуть себе ритм и уверенность. Потом снова тянулась к внутренней силе, пыталась нащупать в себе тот горячий, закручивающийся водоворотом поток, что нёс меня по реке, не ведая ни препятствий, ни сомнений, ни страха.

Океан души не желал вытягиваться тонкой ровненькой струйкой. Сила то обрушивалась грязевым селем, то рассыпалась капелью, то совсем обрывалась. А стоило чуть разозлиться — и я вовсе переставала что-либо чувствовать. Какое ещё волшебство, что за сказки? Чем я вообще занимаюсь?

— Выдохни, — говорила мама, и я снова и снова раскручивала веретено, чувствуя, как ломит от боли пальцы. — Держи спину. Осанка и дыхание — самое важное.

К ночи мир казался уже ненастоящим и хрупким. Мама время от времени тыкала линейкой в спину, заставляя выпрямиться, но даже это уже проходило мимо сознания. Я устала настолько, что почти не чуяла рук. И в какой-то момент, слепо глядя на скручивающуюся нить, поняла: шерсть сплетается вокруг волокна чистой силы. И незримое нечто затем остаётся в получившейся пряже, являясь теперь навсегда её частью. Пока не истреплется, не сгниёт, не сгорит эта нить, в ней будет жить моё благословенье.

Разумеется, спокойствие тут же разлетелось осколками. Разумеется, веретено тут же выпало из руки и закатилось под лавку. Но когда непокорную деревяшку извлекли на свет, стало видно: вокруг неё намотано на изрядный клубок.

— Неплохо, — заметила мама, проверяя качество получившейся пряжи. — Над контролем, безусловно, работать ещё и работать. Тебе немного помогает сейчас давление тяжёлого мира. Да и прялка эта — совсем не простая. Но всё равно: для начала неплохо. Завтра продолжим.

И мы продолжили завтра. И послезавтра. И через неделю. Каждый день, каждый вечер, настойчиво и неизменно.

Жизнь, конечно, не ограничивалась одним рукоделием. И уж точно им не ограничивалась обучение. Слишком много нужно было узнать о совершенно чуждом мне мире.

Раз в пару дней мама вкладывала мне в руки книгу из тех, что приобрела у госпожи Гипатии. Давала время прочитать и обдумать. Затем спрашивала по содержанию и отвечала на бесчисленные вопросы.

— Итак, краткая история Края Холодных Озёр. Излагай, — велела она, ловко орудуя четырьмя вязальными спицами разом. Я умудрилась запутаться в двух и теперь распускала недовязанный шарф, мучительно считая петли.

Мы сидели на мягких, восхитительно удобных креслах в парадном кабинете моей анфилады. По окнам струйками стекали капли дождя, танцевало пламя в камине. Клубок шерсти, напитанный моей силой, медленно и мучительно превращался в настоящую волшебную вещь. Отвлекаться не хотелось, но мама в своих педагогических методах была решительна и неумолима.

— Это ну очень краткая история, — пожаловалась я на прочитанную вчера в ночи хронику. — Рассказ ведётся, начиная аж с каменного века. И здесь у меня вопрос: насколько оно всё достоверно? Я не вижу грани между легендой, бредом и подтверждёнными фактами. Всё подаётся с равной торжественностью. Всё кажется детскими сказками.

— Ольха, это выжимка из летописей. В ней даны только признанные официальной наукой события.

— Что, вот прямо со времён мамонтов? Какое племя куда кочевало, где у них стоянка была, какие заклятья наложил шаман на очаг. И какая современная семья называет этого шамана своим прародителем. Серьёзно?

— Очень. Семья, о которой ты говоришь, сегодня владеет крепостью, построенной над той стоянкой. Защитные чары на стенах уходят корнями в очаг, зажжённый отцом-основателем, и поверь, это очень, очень серьёзно. В буквальном смысле вопрос жизни и смерти.

— Но как? — я опять пропустила петлю и прожгла взглядом перепутанное вязание. Двадцать четыре, двадцать три, ай, да чтоб тебя!.. — В книге чёрным по белому сказано, что письменности у людей тогда не было. Ни наскальной, ни узелковой, никакой. А они умудрились передать не только структуру сложных заклятий, но и имя шамана, и историю с похищением дочки бога-дождя, и вообще. Как?

— Есть способы. Не будем сейчас углубляться, но поверь: способы есть. Память жива, информация переходит от предков к потомкам. Расскажи о Сыне Змиевом и первых Змиевичах.

… шестнадцать, пятнадцать. Есть! Я добралась-таки до пропущенной петли. Вывязала её. В третий раз попыталась завершить этот ряд.

— Долго-долго правил краем рек и озёр вождь, великий и мудрый. Или бог, там не понятно, да и не важно, он умер. И оставил после себя очень красивую дочь, по имени Велена. Тут же съехались женихи, стали сражаться за неё, началась смута. Тогда Велена призвала из северных морей конунга Ормссона. Он победил всех соперников и… здесь я не совсем поняла. Съел их?

— Не обязательно воспринимать всё буквально, — щёлкнула спицами мама.

— Но ведь только подтверждённые официальной наукой факты! — ехидно напомнила я, заслужив осуждающий взгляд. — Ладно, ладно, не буду. Конунг был молодец, он всех победил и женился. Так Ормссон стал первым князем Края Холодных Озёр.

— В других источниках призванного князя называют ещё Змиев Сын или Змиевич, — заметила Айли, — а всех потомков его прозвали?..

— Змиевичи, — кажется, паззл в моей голове начал складываться. — Подожди, подожди. Тогда, получается, Каас — это?..

— Отец Ормссона. Или, возможно, более дальний предок. Но в любом случае своё родство с Хозяином Хладных Вод ты ведёшь именно от этого истока. Расскажи про потомков Змиева Сына и княгини Велены.

— У конунга Ормссона и Велены было двое могучих сыновей, — послушно начала я. — Влад и Яр жили дружно и правили Озёрным пределом в согласии. От них пошли две великие ветви: Владичи и Яричи. Потомки унаследовали власть над княжеством, но с согласием всё оказалось сложно.

Собственно, львиная доля «Краткой истории» так или иначе посвящена была запутанным отношениям двух великих разветвлённых династий. Они воевали между собой. Братались. Заключали браки. Перебрасывали друг другу престол, точно слишком горячую для кого-то одного картофелину. Но в конце концов, всего пару поколений назад, Владичи всё же дожали Яричей. Сначала вытеснили политически, ужали владения, а затем и вовсе истребили их на корню. На этом книга благополучно заканчивалась.

— Ладно, — сказала мама, откладывая в сторону недовязанный носок. Нахмурилась. — Что тут важно для тебя лично. После того как Великий князь Велимир обрушил стены последней твердыни Яричей, все их старейшины и воины погибли. Выжил только малолетний княжич. Велимир не стал его убивать, забрал к своему двору. Княгиня Ингихильд вырастила мальчишку вместе с остальными своими воспитанниками. Последний из Яричей оказался чудовищно силён, талантлив на грани гениальности — и не боялся измазаться в черноте. В войне Опрокинутых небес он сражался бок о бок с твоим отцом и прославился своей прагматичностью. Именно в те времена Буривой Ярич получил прозвище Бёдмор.

Мама сделала многозначительную паузу и посмотрела на меня выжидающе.

Я поначалу даже не поняла, в чём тут дело. Княжич Буривой. Чёрный маг Бёдмор.

Стоп. Бёдмор? Это который по договору стал отцом Айли? Мой недоброй памяти дедушка?

Я в немом ужасе уставилась на маму.

— Увы, Ольха моя. Ты — Змиевич сразу по двум линиям: Владич по отцу и Ярич по матери. Это не то чтобы совсем уж проблема, но жизнь усложнит. Лучше тебе быть в курсе, чем столкнуться потом с неприятным сюрпризом.

Здорово-то как. Мало было в предках свихнувшегося колдуна с неясной судьбой, теперь ещё и такое. С другой стороны, за сотни лет невесты столько раз переходили из одной ветви в другую, там давно всё перемешалось. Сомневаюсь, что мы с мамой чем-то принципиально отличаемся от многочисленных Владичией.

Я уткнулась взглядом в вязанье, остервенело отсчитывая петли.

— Надо бы тебе и про войну почитать, — отметила мама и поднялась на ноги, — Без понимания, что творилось тогда, не разобраться и в том, что происходит сейчас.

Она прошла к полкам, принялась перебирать книги.

— Так, это пока для тебя слишком сложно. Мемуары тоже рано. Ага! «Семь лет под Опрокинутым небом: хроники великой войны». Доступным языком, без лишних отступлений и технических подробностей. Ознакомься, после обсудим.

Она положила на столик рядом невзрачную книгу. Я покосилась не без интереса: если там об их аналоге Второй мировой, то может быть, что-то написано и о папе…

Стоило только отвлечься, тут же соскользнула очередная петля. Я сердито засопела и с удвоенным усердием заработала спицами.

Разумеется, сутками напролёт заниматься лишь обучением не получалось. Не прошло и недели, как нас догнал столь не любимый мамой быт. В холодильнике стала заканчиваться еда. Свежую выпечку нам, за мзду малую, каждое утро приносила соседка. Хлеб она тоже пекла свой. Но оставались ещё молоко, овощи, мясо…

— Давай лучше я схожу, — ответственно предложила я маме.

Айли из Чёрного камня наградила меня снисходительным взглядом.

— Да уж как-нибудь справлюсь!

— Специальный стол заказов закрыли. И тот склад, с которого распределяли по особым спискам, тоже, — сочла я своим долгом напомнить. — Отовариваться теперь приходится вместе со всеми.

— Я дюжину лет прожила в этом мире, ребёнок. И знаю, как покупать продукты. Садись лучше, дальше тки. Не отвлекайся. Сейчас всё будет.

Я с сомнением посмотрела ей вслед. Ну, по крайней мере, продуктовые талоны в этом году отменили. И деньги в доме есть. Уже легче.

Я прошла в мастерскую и села за ткацкий станок. Положила руки на гладкие, отполированные бесчисленными прикосновениями доски. Медленно, плавно и очень дозировано направила силу. Под ладонями будто бы привалился мягким бочком тёплый кот: большой, сонный, немного вредный. Я не столько нажала ногами на педали, сколько они сами качнулись вниз. Рамы, на которые натянуты были нити основы, сдвинулись, челнок быстрой лодочкой сам скользнул в зев между ними. Я взялась за тяжёлое, покрытое резьбой и зачарованиями бёрдо, подбила нить к полотну. Ровно? Ровно. Теперь повторить, и ничего не испортить.

Самое сложное было — держать поток силы. Ну и не запутаться в порядке движений, да. И следить за натяжением нитей. И осанку держать. И ничего не забыть.

Снаружи запахло вдруг приближением шторма. Я лишь на миг отвлеклась, лишь чуть-чуть плеснула тревогой. Рамы скрипнули вразнобой, станок дёрнулся возмущённо, будто кот, которому наступили на хвост. Со звоном, что слышен был не ушами, а сердцем, лопнуло несколько нитей. Пробежали под пальцами колкие искры, и всё стихло.

Я медленно выдохнула. Закрыла глаза. Прислонилась лбом к деревянной резьбе.

Ладно. Нити без мамы всё равно не натянуть. Надо хоть чай пойти заварить, раз она почти дома.

Я спустилась на кухню, выглянула в окно. Ощущение близкой грозы не обманывало: во двор и правда заходила Айли, успевшая уже обойти магазины и рынок. Выражение лица у неё было сложным. Авоськи в руках не заполнены и наполовину.

Мама остановилась у лавочки, на которой местные бабушки несли неизменный дозор. За взлётами и падениями в папиной личной жизни соседки следили с не меньшим интересом, чем за любимым сериалом про рабыню Изауру. И конечно, не отказали себе в удовольствии пообщаться с возвратившейся вдруг отцовой «бывшей».

Звуки наверх не доносились, но экспрессивные взмахи руками и сокрушённое качание седых голов были весьма выразительны. Айли от души просветили, что творится вокруг бардак и разруха, и как вообще жить-то? Та в полном согласии покивала. Согласилась, что Сталина на них нет! А нужен!

Поднявшись в квартиру, мама некоторое время стояла, невидяще глядя в стену. На мои вопросы заметила, непонятно:

— Борису непросто, — и, хмыкнув, добавила. — Уж теперь-то он развернётся!

Затем отправилась на кухню, провела там инспекцию. Села писать письмо: стальным пером, фиолетовыми чернилами, да по самой лучшей бумаге. К обеду у нас на столе появился мешок коричневого риса, огромный куль с мукой, кувшин сливок, яйца и овощи в плетёных корзинах. А ещё — уже разделанная огромная рыбина, просто гигантская, наверное, больше меня по размеру. Не форель и не семга, но что-то на них похожее, с красным мясом, нежным и жирным. Запечённая в фольге, да с картошкой, она во рту просто таяла. И уха на сливках получилась выше всяких похвал. Жить как-то сразу стало приятней и легче.

Покушав, прибравшись и перемыв всю посуду, я погрузила мешок с мукой на тележку. Поставила сверху корзинку с куриными (надеюсь) яйцами и вырулила осторожно на лестничную площадку. Соседка напротив на звонок ответила сразу. В засаде она там под дверью сидела, что ли?

— Алла Марковна, здравствуйте.

— Оленька! Заходи, заходи, дорогая!

— Муки вот получилось достать. И яиц крупных, свежих. А то мы каждое утро хлеб с пирожками берём, а у вас, наверно, уже всё заканчивается?

— Спасибо, родная моя! Да, это сейчас очень кстати! Ставь корзинку на стол. А муку вот сюда, прямо в угол, — пенсионерка бросила острый, оценивающий взгляд на мешок, сшитый вручную не то из ткани какой-то странной, не то вовсе из плотной волокнистой бумаги. — Смотрю, матушка твоя насовсем к вам вернулась? И продукты родственники ей из деревни вновь присылают?

К сожалению, дурой Аллу Марковну назвать было сложно. Умение её задавать невинные с виду, но правильные вопросы порой удручало.

Осознав недавно истинный возраст любимого папы, я сделала для себя ряд внезапных и порой неприятных открытий. Ведь если Борису Белову сейчас хорошо так за семьдесят… это что ж, получается, наших агрессивно любопытных соседок он мог знать когда-то легконогими юными девами? И скандальную каргу со второго этажа, и склочную бой-бабу с третьего? Даже седую как лунь, въедливую воблу из первой парадной, что служила когда-то ответственным секретарём парткома, и которой по сей день до всего было дело?

От мысли, что с кем-то из них у рокового моего папеньки в прошлом мог случиться роман, разум милосердно отшатывался. Но подспудная неуверенность всё ж подтачивала сердце недолжным сомнением. Я с подозрением покосилась на Аллу Марковну. За шестьдесят, подтянутая, энергичная, одинокая. Состояла в партизанском отряде, имеет медали и орден, а ещё — пекарь просто от бога. Вкус её пирожков оставался в числе самых первых и ярких воспоминаний моего детства.

— А хлебушек-то из этой муки какой славный выходит! Просто волшебный! Так что же, надолго ль твоя мама вернулась?

— Она поживёт со мной этим летом, — я пожала плечами, прикидывая путь отступления: вроде свободен. Как бы между делом сунула в руки соседки пухлый конверт. — Вот, папа просил передать. До свидания, Алла Марковна! Увидимся завтра!

И от дальнейших расспросов проворно сбежала. Меня ждал ткацкий станок. И дюжина порванных нитей.

Помимо работы для рук, мозгов и желудка, мама не забывала и о нагрузках физических. Этим, правда, занималась не сама, поручила комиту Нотару. Тот невидимой тенью сопровождал меня на ежедневной пробежке к дальнему пляжу. Гонял по песку, заставляя уходить от ударов копьём, отрабатывать стойки и работу ногами. Потом непреклонно отправлял в холодную воду. Не важно, ветер там, дождь или объявлено штормовое предупреждение. Погода не баловала теплом и солнцем, но — пожалуйста, госпожа Белова, прыгайте в волны. «Вам нужно быть ближе к вашей стихии».

Я прыгала. А поплавав пару минут, умудрялась забыть о температуре и ныряла в своё удовольствие. На берег потом выходить не хотелось. Казалось, зачем вообще суша, если можно сидеть под водой?

Вообще, с телом моим всё было странно. Зверский голод. Приступы беспричинной сонливости, столь же резко сменяемые взрывной активностью. Волосы, что выпадали клочьями, но при этом становились лишь гуще. Внезапные боли в животе, в сердце, в лёгких. Периодическая ломота в костях и суставах.

Однажды проснулась посреди ночи, чувствуя, как мучительно ноет челюсть. Повертелась, пытаясь устроиться поудобней. В окно видно было луну: огромную, круглую, щедро разливающую серебро. Занавески ничуть не помогали от этого света укрыться. Надо всё-таки их поменять.

Перевернулась ещё раз. Закашлялась. А потом вдруг выплюнула на подушку сразу три зуба. Во рту дёргал болью и шатался четвёртый.

Я в панике выбежала из спальни. Мама обычно ложилась в соседней комнате, на удобном диване. Сейчас он не был разобран. Айли исчезла.

Чувствуя, как смыкаются вокруг стены, бросилась прочь из колдовской анфилады. Ссыпалась по лестнице вниз, метнулась в спальню к отцу. Пусто. Да что же это…

— Юная Ольга? Что с вами?

Валентин Нотар будто соткался из лунного света. Появился прямо передо мной, руку протяни — коснёшься. Всё-таки он был очень красивый и подлинный в этих своих древних доспехах. А в ночной тишине ещё и невыразимо жуткий.

— Мама. Где?

— Госпожа Айли вынуждена была отлучиться. Я могу вам помочь?

— Со мной. Что-то. Вот. Выпали.

На раскрытой ладони показала ему окровавленные резцы. Получила в ответ несколько озадаченный взгляд.

— У вас меняются зубы. Это нормально.

— Да нет же, — раздражение помогло успокоиться. — Это коренные зубы. Они уже лет шесть, как сменились!

— А! — классически правильное лицо осветилось вдруг пониманием. — Сейчас ваши зубы меняются не по возрасту, а вслед за пробуждением силы. Слишком резкий вышел скачок, организм перестраивается, так и должно быть. Через пару дней уже вырастут новые.

Он осторожно, будто опасаясь помять, взял меня за плечи, повёл на кухню. И да, прикосновение не-призрака было вполне ощутимым. Усадил за стол, вскипятил воду, поставил перед носом чашку травяного отвара. Даже мёду туда две ложки бухнул, как всегда делал папа.

Меня била крупная дрожь, зубы — те, что пока ещё оставались — стучали о края чашки. Валентин укрыл мои плечи одеялом. Сам сел рядом и рассказывал о трансформациях духа и тела, пока на рассвете не пришла уставшая мама.

Айли заставила открыть рот, посмотрела. Сказала, что на месте выпавших резцов уже показались новые зубы, и всё идёт, как должно. Я сбежала в ванную и, включив для маскировки душ, вволю наплакалась.

Очень хотелось какой-то нормальности, постоянства. С одноклассниками хотя бы встретиться, просто поболтать, погулять. Но друзья, мнение которых хотелось услышать, покинули город. А тех, кто остался, видеть не хотелось уже мне самой. Вот и сижу теперь на бортике ванной, перебираю в уме обиды, да жалею бедную беззубую себя. У-у-у…

Наконец, успокоилась. Высунула нос наружу, услышала голоса, доносящиеся из отцовского кабинета. Тихонько подошла, заглянула.

Мама лежала на низком кожаном диване. Ноги её были подняты повыше, на специально подложенный валик. На глаза положили мокрое полотенце.

— … не могу больше, — безжизненно говорила она сидящему рядом на стуле Нотару. Валентин удерживал её руку и рисовал что-то тонкой кисточкой на внутренней стороне запястья. — Нет во мне ни терпения, ни понимания. А ещё эти самодовольные рожи! Как же хочется взять меч и просто бить, бить, бить без разбора. Не думать хоть раз о политике и последствиях!

— Не думать ты не умеешь, — пророкотал Валентин.

— Но так хочется! — упрямо воскликнула мама. — Если б только вмешалась Илян! Но ей, чтобы лезть в людские свары, повод нужен весомый…

Я, наверное, издала какой-то звук. Айли приподняла с одного глаза полотенце, глянула искоса.

— Заходи, Оля. Как ты?

— Всё в порядке, — я неуверенно подошла к ним. — Голова болит? Принести таблетку?

Айли хмыкнула:

— Это не та боль. Да и Валентин уже сделал, что было можно.

Я подумала. И поклонилась.

— Благодарю вас, комит Нотар. И за то, что помогли мне этой ночью, тоже благодарю. Приношу извинения за свою несдержанность.

Византиец церемонно кивнул.

Я присела в ногах у матери. Помолчала. Взгляд невольно скользил по застывшему древнеримской статуей Нотару. Отметила, что карие его глаза обрамлены потрясающими ресницами: густыми, чёрными, длинными. Ну зачем мужчине такие ресницы, а? Совершенно ведь незачем! Можно сказать, потрачены природой зазря. А вот мне — ещё как пригодились бы!

«Может быть, я влюбилась в него? — подумала с лёгкой мечтательностью. После недавней истерики в душе разлилось тихое опустошение. — А что? Чем не рыцарь в сияющих доспехах? Красив, надёжен, силён. Если любовь моя бестелесна, значит ли это, что она платоническая?»

Валентин вдруг встал. Сообщил что-то Айли на незнакомом мне языке и, коротко кивнув, покинул кабинет. С некоторой даже поспешностью.

Подозрительно.

Мама сняла лица полотенце. Проводила ретираду напарника долгим взглядом. Со вздохом откинулась обратно на подушки.

— Ладно, Ольха моя, — сказала она. — Раз ты здесь, сходи-ка наверх, принеси большой синий атлас. Пройдёмся по географии. Ты помнишь, что такое скрытый удел?

Я не только не помнила, я этого никогда и не знала. Со вздохом поднялась и направилась к лестнице. Перерыв на жалость к себе и пустые мечтания благополучно закончился.

Так оно в целом и шло. Дни тянулись — один за другим, чётким, размеренным ритмом. Не скажу, что они были простыми, но в какой-то момент стали привычными. А ещё — парадоксально, безоглядно счастливыми.

Задачи переходили одна в другую, естественно и неизбежно. Научиться прясть шерсть, потом лен. Намотать нити, приготовить стан, выткать холст. Я буквально растворялась в работе, с изумлением понимания: справляюсь. Могу. Получается.

Ткань, ставшая плодом моих мучений, вышла ужасной. Грубая, неоднородная, кривоватая, с прорехами и узелками. Сила пела в ней, примитивным и мощным защитным плетеньем. Я, наверное, в жизни ничем ещё так не гордилась.

Из первого самостоятельно вытканного отреза я сделала занавески для своей спальни. С каким-то даже болезненным удовольствием сняла прежние тряпки, скомкала их и запихнула обратно в зеркало Ауда. Казалось бы — цветом, фактурой, и плотностью идеальны, но всё неправильно, всё не то. А как повесила грубые полотнища из небелёного льна — и комната, наконец, стала цельной. Защита скрыла спальню, ограждая от любого ненастья. Я выдохнула, понимая: да, это место и правда моё. Моя крепость. Мой дом.

— Недурно, — сытой кошкой прищурилась мама, глядя на результаты работы. — Вовсе не дурно. Усложняем задачу.

И усложнила.

Главный проект этого лета я закончила, когда до заветной даты «первое сентября» оставалось ещё три дня. Затянула последний узелок, отрезала ножницами кончик нити. На минуту, наверное, застыла, пытаясь осознать совершённое.

Затем потянулась, разминая затёкшую спину. Огляделась вокруг, старясь понять, что изменилось.

Я была в своей мастерской. На большом столе разложены законченные работы. Три мужских рубашки: одна огромная, на отца, и две маленькие, для братьев. Полностью, от начала и до конца, созданные моими руками.

И моим волшебством.

Сама спряла тонкий лен, скручивая нить не только сырой силой, но и желанием защитить. Ткань сумела соткать достаточно мягкую, чтобы не раздражать детской кожи. Раскроила тоже сама и сшила, заговаривая каждый стежок на здоровье. Даже вышивку успела пустить вдоль ворота — простейший узор, примитивный, но при этом рабочий. Отвращающий неудачу.

Я коснулась кончиками пальцев сероватой ткани, ощутила, как сдержанно поёт сила. Это была не одежда даже — полноценные артефакты. Примитивные, грубые, но и мощные. Способные какое-то время работать в тяжёлом, агрессивном для тонкой энергии мире.

Защита, здоровье, удача. Одень такую рубашку на тело, получишь тот же доспех, не хуже иной кольчуги. И это сделала я. Своими руками. Не случайно, не каким-то там озареньем или слепым рывком, или воззванием к высшим духам. Я знала, что делать. Была способна творить волшебство. Ощущала свою силу, будто внутренний стержень.

За спиной тихонько жужжала механическая прялка. Крутилась сама по себе, наматывая тонкую нить. Она работала с самого утра, и всего-то пару раз сбилась. Держать поток силы во сне я пока не могла, но вот будучи в сознании, сидя на расстоянии вытянутой руки, управлять артефактом уже получалось.

Это требовало ясности разума. Твёрдой воли. Способности концентрировать и разделять внимание. Ещё месяц назад подобный контроль был абсолютно мне не доступен. Сейчас он казался естественным.

И тело. Тело тоже ощущалось иным. Сильнее, быстрее, послушней. Зубы давно поменялись, волосы и ногти стали прочнее, а связки — куда более гибкими. Кожа сияла здоровьем: совсем исчезли прыщи, и даже синяки теперь практически не появлялись. Вчера, нарезая хлеб, я полоснула себя по пальцам ножом — и лезвие соскользнуло, не оставив даже царапины.

Это было странно. Мне было странно. Неуютно в своей новой коже. Мир давил, настоящее ощущалось и тяжким, и тесным.

Будущее просто пугало.

До осени оставалось три дня. Я стала другой, но по-прежнему не представляла, что делать.