Наследница 1

Глава 11

Как поднимались из владений госпожи Илян, как добирались домой, я запомнила смутно. Немного ожила, когда мама поставила перед носом тарелку с ужином, но что было в той тарелке — сказать не могу. Сил на обещанные «расспросы и рассказы» у меня уж точно не осталось.

Утром папа накормил нас потрясающим омлетом с помидорами, зеленью и сыром. Покатал желваки, глядя на печать Хозяйки Храма-под-Рекой на моей груди, коротко и отрывисто кивнул. И умчался на работу, пообещав в телефонную трубку: если не увидит на площадке бетон, утопит кого-то в Фонтанке. Да. Угу. В таком случае по частям и утопит!

Мама хмыкнула, захлопнула за ним дверь. Повернулась ко мне:

— Ну что же, мой юный друг! И вновь нас ждут великие дела!

Сердце тревожно и предвкушающе дрогнуло. Я торопливо ухватила с тарелки ещё ватрушку.

Первым из обещанных великих свершений оказалась перестановка мебели. Я как-то по умолчанию думала, что для этого потребуется помощь папы, всё-таки его габариты в подобных вопросах незаменимы. Но хрупкая да звонкая Айли на моё удивление лишь хмыкнула. Взмахнула искусно расшитым рукавом рядом со шкафом — массивным таким, тяжёлым, заставленным книгами. И тот просто исчез. В рукаве. Вместе со всем содержимым.

Я молча захлопнула рот. Сказка продолжается, что уж там.

Мама тем же небрежным движением прибрала мою кровать, гардероб, школьный стол, полки с учебниками. За вышивальным станком пришлось лезть на антресоль — после того, как Галчонок номер один освоил ползание, оставлять рукоделие в поле его зрения сделалось решительно невозможно.

Когда детскую очистили от следов моего пребывания, в ней стало просторно и как-то неуютно. Пугающе. Будто меня стирали из жизни братьев, вообще из этой семьи. Забирали куда-то…

— Ну что, идём наверх? — тряхнула кудрями мама.

Забирали на второй этаж, ага.

Мы решительно проследовали в папин кабинет, на второй ярус, в библиотеку. И да, тяжёлая дверь из морёного дуба оказалась на месте. Распахнулась от одного лишь моего прикосновения, открывая пустое, наполненное воздухом и светом пространство.

Моя комната. Комнаты. Целая анфилада. Только моя!

Мама вышла на середину зала, придирчиво огляделась. Сияющий паркет, обои из кремового шёлка с рельефным узором, лепнина на потолке.

— Здесь будет кабинет и приёмная, — постановила она, — Тут сможешь учиться, читать, отрабатывать пройденное. Ток энергии закольцован, давление не будет ощущаться столь остро, вложенные в предметы зачарования будут работать чуть дольше. Пожелания по рисунку паркета, оттенку обоев? Освещению? Занавескам?

— Пол и стены мне и так очень нравятся! Свободно и строго. Для света — люстру? Мы можем поискать в магазинах подходящую, я видела такие, с плафонами в форме цветов. А занавески… синие?

Как выяснилось, раскопки в магазинах нам не грозили. Мама достала всё из того же рукава зеркало на тяжёлой подставке. Почти в полный мой рост в высоту, и столько же в ширину. Массивная бронзовая рама испещрена рунным узором.

Айли поставила меня перед собственным отражением и приказала представить ту люстру, которую я хотела бы видеть именно в этой комнате. Я скептически наморщила нос, но нарисовала в воображении некий светильник. Расплывчатого, обобщённо-музейного типа.

И тут мама вдруг протянула руку в зеркало и достала из него ту самую, воображаемую люстру! Антикварного вида чудовище полтора метра в обхвате, из позолоченной бронзы. С висюльками.

Я поначалу совсем обалдела. А затем поспешно замахала руками: нет, этот ужас барочный — не то! Я схалтурила, плохо представила, всё должно выглядеть вовсе не так!

— Ну же, Ольха моя! — осуждающе сказала мама, засовывая разлапистое чудище обратно в стекло. — Будь внимательней. Артефакт работает от силы чарующего, и здесь, в тяжёлом мире, жрёт её особенно жадно. На сотню переделок нас с тобой просто не хватит.

— Но что это? — я никак не могла поверить своим глазам и по-идиотски тыкала пальцем в обычную, с виду, поверхность. — Как такое вообще возможно?

— Зеркало Ауда. Его ещё называют зеркалом богатств. Довольно редкая и дорогая игрушка, чья репутация, я считаю, сильно раздута. Оно имеет на самом деле массу ограничений. Для создания золота сожрёт столько сил, что проще взять сито да пойти руками намыть! Но для такой задачи, как подбор мебели в мире, где предметы обстановки в любом случае не могут быть артефактами, подходит идеально. Здесь всё зависит от нашего воображения. Так что, Ольха моя, ты постарайся.

И на этот раз я постаралась. Прищурив глаза, со всей мочи представляла себе парадную люстру своей мечты. Тёмный, чуть тронутый зелёной патиной металл. Непрерывный, перетекающий из одной детали в другую узор листьев. Точно ночные цветы — плафоны из матового стекла.

Убедившись, что зеркало отражает что-то достаточно близкое к моей идее, кивнула маме, и та извлекла воплощённую мечту наружу. Получилось не совсем так, как мне представлялось. Точнее, совсем не так. Но светильник был элегантен, лаконичен и близок к воображаемому если не в деталях, то по общему стилю. И это было законченное, доведённое до ума изделие. В котором, к слову, начисто отсутствовала электрическая начинка (видимо, потому, что кое-кто о ней совсем не подумал).

Кстати. А есть ли вообще в «отражённых» комнатах электричество? Выключателей-то на стенах не видно.

В ответ на моё явное недоумение мама покровительственно улыбнулась. Достала из рукава стеклянный шарик, размером где-то с напёрсток. В глубине его был запаян узор из свёрнутой золотой нити. Тоже руна? Только, похоже, объёмная.

— Почувствуй его, Ольха моя, — мама положила прозрачную бусину мне на ладонь, накрыла сверху своей. — Почувствуй спящую силу. Позови её. Призови.

Я чувствовала. Она действительно будто спала, жемчужина света, готовая вспыхнуть вложенным потенциалом.

— Свет! — приказала я. И сияние хлынуло меж наших рук, пробиваясь меж пальцев и даже сквозь плоть, позволяя разглядеть рисунок костей и суставов.

— Тьма, — призвала я. И всё тут же погасло.

Мама достала ещё полдюжины таких бусин и вложила их в плафоны, выполненные в виде белых бутонов. Затем небрежным жестом заставила люстру взмыть под потолок и зацепиться за крюк.

— Свет, — короткий приказ, и комнату залило тёплым сиянием. А я вдруг подумала, что папе, наверное, будет не очень удобно. Зимой рано темнеет, ему, если захочет зайти, понадобится фонарь. Или свечи?

Бытовая беспомощность, так он сказал. Я пока ещё смутно начала понимать.

— Ну что? — с весёлым вызовом глянула мама. — Продолжим?

И мы продолжили.

Это растянулось, наверное, часа на три. Терпение Айли стало вдруг безграничным. Жестом сказочной феи она взмахивала рукавами, доставая из них всё новые чудеса. Двигала шкафы из одного угла в другой, а потом обратно. Переставляла стол в сторону от окна, чтобы свет падал наиболее удобным образом. Разбирала книги из сундуков госпожи Гипатии и развешивала наряды из сундуков мастера Каарины.

Занавески в спальне мы меняли раз пять, чтоб подобрать идеальные по оттенку, узору и плотности. Но в итоге у меня всё одно осталось смутное чувство неправильности. Что-то с тканью было не то.

Ширму у кровати переделывала трижды: хотелось непременно из золотого сандала, но как он пахнет и выглядит, я знала больше по описаниям.

В процессе мама учила меня взаимодействию с волшебным зеркалом: чувствовать, как оно тянет силу (просто чудовищно!), как касается разума (будто появляется в мыслях дополнительное отражение), как влияет на волю и выбор (очень тонко, поди-ка заметь). А главное, она показала, как это взаимодействие пресекать. Ты будто бы собираешь себя, заключаешь в невидимую скорлупу, так, чтоб ни жизненная энергия, ни эмоции не прорывались наружу. Закрываешься изнутри — и могучий артефакт напротив оказывается обычным стеклом.

Упражнялась я долго. В какой-то момент бедное зеркало от попыток воплотить смутные мечтания начало плевать искрами. Ночником в стиле Тиффани оно откровенно запулило горе-дизайнеру в лоб. Это был увесистый такой намёк, что пора и честь знать.

Я рухнула на кушетку, чувствуя, как дрожат от усталости руки и ноги, как липнут ко лбу мокрые от пота короткие пряди. Голова немного кружилась, и страшно хотелось пить. По итогам всех усилий мы обставили две комнаты: кабинет и спальню.

— Не могу больше, — выдохнула я, с ужасом думая о ещё одной зале.

— И не надо, — покладисто согласилась мама и протянула кубок с водой. — Там всё будет не так и вообще по-другому. Возьмёмся на свежую голову.

Я пила божественный прохладный нектар и с изумлением оглядывалась вокруг. Получилось… Ну, в общем, заметно, что в нашей школе любят экскурсии по дворцам и музеям. И что оставили они в юном сердце неизгладимый след.

Зеркало Ауда честно пыталось воспроизвести всё заказанное. М-да.

— Нужен, наверное, хорошо развитый вкус, чтобы создавать интерьер с помощью этой штуки, — неуверенно сказала я. — И ещё чувство меры.

Мама с нарочито серьёзным видом кивнула:

— Ты сможешь позже внести изменения. Работа с зеркалом богатств — хорошее упражнение на концентрацию и визуализацию, а их тебе предстоит ещё много. Но и сейчас вышло неплохо. Нет, правда.

Я остановила на ней скептический взгляд, и Айли, не выдержав, захохотала. Лёгким облачком вскочила на ноги:

— Ну что? Пора на обед?

Я подпрыгнула, чудесным образом обретая новые силы:

— Да!

Мама порхала по кухне, готовя макароны по-флотски. И вот так, стоя ко мне спиной и сосредоточенно что-то помешивая, начала говорить:

— Я родилась в семье, негласно известной довольно кровавыми, первобытными практиками. И я была договорным ребёнком.

Нож в моей руке замер. Похоже, пришло время обещанных объяснений. И долгих рассказов.

Глубоко вздохнув, заставила себя вновь заняться салатом. Стараясь при этом не пропустить ни единого слова.

— Договора бывают разными, и с разными сущностями. Мой случай, по меркам Чёрного камня, вполне невинный. Был один знаменитый тёмный колдун — его сейчас называют Бёдмор, тебе это имя часто придётся слышать. Он пришёл к старейшинам моего рода и попросил открыть некие древние знания. Чёрному камню не с руки было ссориться с владыкой такой силы, и они согласились. В качестве выкупа назначили: зачать ребёнка с одной из дев рода. Позволить, чтобы дитя наследовало древнюю, сильную кровь отца, но принадлежало при этом только семье матери. Бёдмор поначалу вспылил, но позже вернулся и заключил сделку. Так на свет появилась я.

Я не знала, что на это сказать. И что думать.

Яркое летнее солнце свободно проникало в окно, заливало всё вокруг медовым теплом, грело плечи. Всё было так привычно, так до последней пылинки знакомо: выкрашенные белой краской шкафчики, светлые керамические чаши на полках. На столе в стеклянной вазе — васильки и полевые ромашки. В кухне, которую мама когда-то обставляла для себя, везде был — свет, свет, свет. В любом месте, где она оставалась надолго, воцарялись воздух и свет, я к этому так привыкла, что воспринимала само собой разумеющимся.

В обычном, уютном и ясном мире не было место той псевдоисторической дичи, о которой абсолютно спокойно рассказывала моя мать.

— Бёдмор после этого совершил ещё много разного: великого, непонятого и непростительного. Но речь не о нём. С самого детства, с возраста, когда была моложе, чем ты сейчас, я знала, что являюсь сокровищем своей семьи. И что, когда придёт время меня потратить, это будет ради чего-то действительно важного.

Медленно, дрожащей рукой я отложила в сторону нож. А то так ведь и без пальцев недолго остаться.

Мама, меж тем, слила с макарон воду и бухнула их на шипящую сковороду.

— Однако когда роковой день настал, моё мнение с мнением старейшин самым решительным образом не совпало. Видишь ли, Ольха моя, глава Чёрного камня впутался в совершенно бездарный заговор. И впутал туда весь род.

В воздухе поплыл одуряющий запах чеснока, который пережаривали с томатной пастой. Я машинально сунула в рот недорезанный огурец и захрустела, не чувствуя вкуса.

— Пожалуй, в этом месте надо вернуться к началу и рассказать чуть подробней. Итак, Край Холодных озёр, или, как его теперь чаще называют, Озёрный предел. Состоит из сотен уделов, вотчин, владений и вольных земель, друг на друга совсем не похожих. Есть закрытые, есть почти независимые, есть очень влиятельные. Но над всеми ними стоит верховный правитель — Великий князь Владивод. Его сила пронзает все воды, все надземные и подземные реки, ручьи и озёра предела. На этом держится защита края. Защита, без которой бо́льшую часть людей здесь просто сожрут. Ты следишь за мыслью, Ольха моя?

— Да, — хрустнула я стеблем сельдерея. Фу, ну и гадость! Срочно заесть!

— Очень долго всем почему-то казалось, что вот сейчас они найдут нужный рычаг и начнут управлять молодым Владиводом. Увы: Великий князь оказался решительно неуправляем. И тогда группу могучих и знатных владык посетила чудесная мысль: хватит терпеть самодура! Им надо поставить над собой другого князя! Посговорчивей.

Я поёжилась. И откусила бочок у редиски.

— Здесь надо сказать, что достойные эти мужи много времени проводили, любуясь своей родословной. Кандидатов в правители среди них оказалось довольно. А вот силы, способной удержать защитные плетения всего предела, недоставало. И тогда вперёд вышел глава Чёрного камня: в его семье нашлась сила! Обвенчать её, то есть меня, с новым Великим князем, которого изберут позже — и всё. Муж будет править, то есть слушать вятших людей, жена — держать щиты, пока те не выпьют её досуха, наложницы — рожать наследников, из которых кто-нибудь когда-нибудь обязательно окажется сильным.

Мама решительными движениями перемешивала на огромной сковороде макароны, фарш и томатную пасту. Спина её была выпрямлена, плечи — развёрнуты, лопатки под тонкой тканью казались особенно острыми.

— Стороны быстро договорились и тут же взялись за дело. Увы им: попытка убить Великого князя самым оглушительным образом провалилась. То, что планировалось тихим переворотом, стремительно разворачивалось в полноценную гражданскую войну. Но отважные герои готовы были идти до конца! И снова: увы им. Я прикинула риски, подсчитала возможные потери для себя и для рода — и сбежала. Прямиком к Владиводу. Сдала ему всё это кубло, оптом и в розницу. Имена, документы, планы, военные карты. Даже ключи от барьеров: оборону походного лагеря восставших мы вскрывали в четыре руки. Взамен я попросила защиты для себя и милости для Чёрного камня. Великий князь согласился и слово сдержал. Главу и старейшин казнили, но сам род уцелел. Сохранил и землю, и богатства, и знания. Меня они, конечно, после такого изгнали, но формально, без огонька. Из родословных книг не вымарывали, права носить имя не лишали. Лучше б, честно говоря, дошли до конца. Тогда у Чёрного камня не осталось бы никаких прав на тебя, Ольха моя.

Мама повернулась, неся на руках две большие тарелки. Лицо её было неподвижно, синие глаза решительно ничего не выражали.

— Это плохо? — спросила я. — Что у них остались такие права?

— Нехорошо, — передо мной опустилось огромное, восхитительно пахнущее блюдо. — В своё время Чёрные камни изрядно вложились, чтоб взрастить мою силу. Это очень старый и очень непростой род. Слово «семья» для них имеет не то значение, к которому ты привыкла. Постарайся держаться от этих игрищ подальше.

— Да, мама, — послушно кивнула я. Огляделась, ища, где же недорезанный к обеду салат. Доска была пуста, как и салатница. На дне миски с овощами оставалась лишь веточка петрушки да одинокая недогрызенная редиска. Это что, я всё съела? Даже луковицу? Когда?

Айли хмыкнула и, кажется, немного оттаяла. Пододвинула ко мне поближе приборы:

— Ешь!

Дважды меня упрашивать не пришлось. Мама, признаем честно, готовит не очень. Но вот макароны во всём их многообразии удаются ей бесподобно!

— Весь этот абсурдный бунт нарекли Осенним, восставших стали называть кровавыми астрами осени. Очень поэтично. Когда всё закончилось, когда улеглись шторма и отгремели казни, я обнаружила себя в ситуации немного неловкой. Да, бунтовщики оказались в опале, но это всё ещё были самые могущественные семьи предела, и их родовая честь требовала отмщения. Не Великому же князю мстить, правда? Кроме того, Чёрный камень отозвал от меня своё покровительство. Это означало, что любой, кому захотелось бы получить интересный ресурс, мог попытаться меня присвоить. Пришлось бы отбиваться, а это новые смерти, новые виры, новые кровники. Не хотелось больше. Надоело.

Мама сидела напротив, подперев голову кулаком, и слепо смотрела на вазу с цветами.

— Великий князь, как обещано, дал защиту и статус. Но в пределе творилось неладное, моё присутствие всё усложняло, а сидеть в запертом тереме было тошно. И я решила: лучше пока поскитаться в изгнании. Владивод проводил меня в тяжёлый мир. Помню, высадил прямо здесь, у переправы на остров Орешек. Так оно всё и началось.

Айли взяла вилку, без всякого аппетита поковыряла в тарелке. Я торопливо проглотила особенно вкусную макаронину и спросила:

— Ты уже тут встретила папу?

— Да. Помню, сидела на лавочке, листала купленную в ближайшем киоске книжку про Чингисхана, ощущала, как давит на плечи жуткая энергетика этого мира. Пыталась понять, что делать дальше. И наверняка сотворила бы грандиозную глупость. А он подошёл и сел рядом. Заговорил на языке, которого здесь никто знать просто не мог, — впервые за время разговора она улыбнулась, светло и немного растерянно. Кажется, это было хорошее, ясное воспоминание. — Я ужасно перепугалась! Решила — всё, меня предали, выследили, нашли! Сейчас убивать будут! Потом пригляделась. Испугалась уже по-другому. Так и познакомились.

Она вдруг решительно отложила вилку, посмотрела мне прямо в глаза:

— Ольха моя, тебе будут говорить, что связь моя с твоим отцом была сделкой. Что рождение твоё — чистый расчёт, что ты — ребёнок договора. Не верь. Вот в это просто не верь, потому что наговор и не правда. Твой отец спас меня, как человек, вовремя зажёгший маяк, спасает корабль, что потерял курс и слепо блуждает между острыми скалами. Борис помог, отогрел, показал, насколько окружающая реальность сложнее, чем мне думалось раньше. Сколько в ней скрытых граней и что не всё, на самом деле, определяется силой. Наш брак являлся абсолютно законным по обычаям той страны, где мы жили. Дочь наша родилась в любви, а время, проведённое вместе, было счастливым.

— Но почему тогда вы расстались? — тихо спросила я. С коварной разлучницей Галкой всё было понятно, но почему мама не стала бороться?

Айли хмыкнула. Полюбовалась, как я куском хлеба подбираю последние остатки соуса. Передвинула мне собственную нетронутую тарелку. О, добавочка! А точно влезет?

Да ладно. Не лопну!

— Стыдно признаться, но меня сломил быт. Не чугунная тяжесть мира, не увечье твоего отца, не отсутствие привычной роскоши. Обычный мещанский быт. Готовка-уборка-транспорт-бюрократия-очереди, каждый день, без конца и края. Даже домработница не особо помогала, потому что одну её в нашей квартире оставлять всё равно было нельзя. И вот однажды мне прислали весть: Владивод навёл-таки в своих владеньях порядок. Можно было заглянуть домой — главное, не ввязываться в конфликты, не привлекать к себе внимания. И я сбежала — совсем ненадолго. Потом ещё. И ещё. С каждым разом возвращаться было всё тяжелее. Ты здесь выросла, Ольха, и не так замечаешь, но этот мир и правда чудовищно давит. Тут всё даётся через «не могу».

Я кивнула. Тоже ведь что-то такое чувствовала: тяжесть, духоту. Даже для того, чтобы просто передвигать после возвращения из иного мира ноги, требовалось осознанное усилие воли. Но только поначалу, потом привыкаешь. Верно ведь?

Верно?

— Ещё мне пришлось выйти на службу — так получилось. И времени не осталось уже ни на что. Борис посмотрел на это, подождал. И нашёл себе местную, искреннюю девочку, которая ради него бросила всё. В принципе, совершенно правильно сделал. Хотя поначалу я была весьма ошарашена. И даже оскорблена!

Айли скорчила преувеличенно надменную рожу. Фыркнула саркастично, тряхнула кудрявой головой и продолжила:

— Потом у твоего отца появился Первун…

Стоп. Кто появился⁈

Я аж жевать перестала. Ошарашенно выпалила:

— Ты знаешь тайное имя Пети?

Ответом был снисходительный взгляд:

— А кто, как ты думаешь, проводил для сыновей Бориса церемонии наречения? Я пропела их имена над холодной водой. Так что да, как мальчишек на самом деле зовут, я знаю.

— Мне казалось, — неловко начала я, — что вы тогда… Что ты рассердилась.

— Я не могу позволить себе ссоры с Борисом, — тоном человека, разжёвывающего очевидное, объяснила Айли. — Он — твой отец. И ты оставалась жить с ним.

Ну. Да.

Я сидела, чувствуя, как понимание прошлого и настоящего разворачивается, встаёт на новые оси. Затем, почти против желания, опять начала есть.

Мама же глядела на меня и всё отчётливей хмурилась.

— Ольха, для своего возраста ты неплохо ориентируешься в родном мире. Но не в том, откуда пришли мы с Борисом. Ты понимаешь это?

— Да, мама.

— Есть многое, что из этого мира может казаться глупостью, но в будущем станет критически важным. Сейчас нужно отбросить скепсис и просто принять то, что говорят старшие. Ты веришь мне?

— Конечно, мама.

— Тогда прими разумом и сердцем истину: тебе нужны будут братья.

— Я… знаю? — сказала, чувствуя, что не понимаю чего-то очевидного.

Разумеется, братья мне были и будут нужны, даже если это галчата. Просто потому, что они мои братья! Путешествие в подводные чертоги Кааса всё очень доходчиво расставило по местам. И в сердце, и в разуме.

— Нет, — вздохнула мама, — поверь, ты не знаешь. Я в твоём возрасте тоже считала, что судьбу свою построю сама. Испортила отношения с кузенами, не интересовалась племянниками. И лишь потом поняла, скольких неприятностей смогла б избежать, будь у меня брат, на которого осмелилась бы положиться. Чтобы встал рядом при переговорах, на суде, в ритуалах. Да чтоб просто был! Многие вопросы и не возникли бы. Поэтому — береги сыновей Бориса. Развивай их разум, взращивай силу, пестуй доверие. Идеально, если хоть один получит приличный дар и власть над достойным уделом. Но даже малые способности откроют путь в наш мир. Ты в любом случае вырастешь сильной, Ольха, если дети Галины не совсем дураки, ценить тебя будут. Задача в том, чтоб не только ценили, но и берегли. И были верны. Добиваться этого нужно сейчас. Пока и ты, и они ещё способны на искренность.

Я не знала, как комментировать столь прагматичный подход к семейным узам. Кивнула и просто сказала:

— Да, мама.

Ну, и продолжила кушать.

Какое-то время Айли с кривоватой улыбкой наблюдала, как дочь её с медленным, методичным упорством уничтожает обед. С тяжким вздохом отваливается на спинку стула.

— Сейчас выпьем чаю, помоешь посуду. И пойдём-ка на пляж. Тебе нужно больше времени посвящать воде.

Я насторожилась. Обычные ведь слова. Но как-то они прозвучали почти…

Угрожающе.