Наследница 1

Глава 3

— Пауки? — я чувствовала, что голос срывается на самый постыдный визг. Но… — Какие ещё пауки⁈

— Драгоценные, — блеснул бесстыжей улыбкой Каас, — Нежные. Нервные.

— Что?

— Даже трепетные, я бы сказал!

— Да ты!..

Мы стояли у арки, очерчивающей вход в очередной самоцветный грот. После путешествия по лабиринту внутренних двориков я уже и удивляться устала разбросанным под ногами богатствам. Тот, что открылся сейчас перед нами, на первый взгляд не слишком отличался от прочих: высокие своды, падающие сверху косые лучи, подземная река, разбивающаяся на несколько притоков. На её берегах — сад окаменевших, чёрных деревьев с изломанным узором стволов. На ветках, вместо листвы — длинные бледные пряди, порой сплетающиеся в настоящие большие полотна. Всё вокруг словно опутано невесомо колышущимися кружевами.

На одной из ближайших ветвей сидел паук. Действительно, будто созданный из драгоценных камней: лакированная спинка с чёрно-красным узором, изящные, отливающие ониксом когти на лапках, глаза точно россыпь живых самоцветов. Красивая такая тварюга, размером с крупную кошку. Руку, пожалуй, перекусит без всяких проблем.

Я смотрела на паука. Паук смотрел на меня в ответ.

Впечатление друг на друга мы произвели откровенно сомнительное.

— Я тут подумала! — бодро начала тараторить, разворачиваясь к Каасу. — Зачем именно шёлк? Что в нём для тебя нового? Давай лучше надёргаю нитей из своей рубашки. Экзотический материал! Взгляни, какие цвета!

В доказательство, я продемонстрировала изрядно обтрепавшийся рукав. Дёрнула за одну из торчавших ниток.

— Знаешь, какой славный может получиться браслет? Мягкий-мягкий!

Каас рассмеялся. Вместо ответа бережно, но непреклонно взял меня за плечи, развернул в сторону входа. И в буквальном смысле пинком отправил в наполненную арахнидами яму! Я влетела в грот, едва сумела удержаться, не упасть на острые камни. Развернулась: проход назад был уже перекрыт решёткой. Серебряной, изысканной, тонкой. Изображено на ней было кружево паутины — и, конечно, сидящие на ней пауки. В самом центре — солнце. Золотое, узорчатое, лучистое.

Подгорный владыка со всем своим двором и грозными стражами остался с той стороны. Ещё и махал из-за решётки, насмешливо.

А я теперь была здесь. Одна. Наедине с местной фауной. Давилась криком и пыталась справиться с подступающей паникой.

«Орать бесполезно. Даже опасно. Опасно, я сказала! Возьми себя в руки, дурында!»

Плавно, не совершая резких движений, запустила руку в карман. Ни ножа, ни маникюрных ножниц, ни хотя бы пилочки для ногтей отважная героиня, бросаясь в колодец вниз головой, захватить не додумалась. Нащупала плоскую деревянную палочку, оставшуюся после съеденного давным-давно (этим утром?) мороженого. Нашла прядь паутины, вроде бы, висящую отдельно и не связанную с прочими сигнальными нитями. Осторожно дотронулась, попыталась намотать. Палочка, конечно, тут же прилипла. Попытка оторвать или оттереть клейкую шелковистую массу ни к чему не привела. Очень скоро мне пришлось бросить деревяшку, чтоб не прикоснуться случайно к нитям обнажённой кожей.

Прелестно. А как этот шёлк собирать-то?

Если следовать сказочной логике, то надобно, прежде всего, спросить разрешения у тех, кто его сплёл.

К голове было гулко от совершенно беззвучных и столь же бесполезных воплей. Я медленно обернулась к заинтересованно наблюдающему за манипуляциями пауку. Поклонилась.

— Приветствую добрых хозяев, — голос охрип, будто я на самом деле сорвала его криком. — Подскажите: как мне набрать нитей для подарка подгорному владыке?

Арахнид, казалось, насмешливо перебрал по ветви своими многочисленными лапами. Свистнул, коротко и так высоко, что уши кольнуло болью. Щёлкнул жвалами, или как они там называются у пауков, недавно совсем проходили…

Сбоку раздался такой же щелчок. Затем сзади, над головой, затем ещё и ещё. Я медленно повернулась всем телом, огляделась. Пауки окружили прогалину перед подземной рекой, скользили по деревьям, по скалам, по дрожащим в воздухе невидимым нитям. Тёмно-бордовые, красно-янтарные, аметистово-белые. Большие, размером с овчарку и маленькие (ха!), не больше синицы. Узоры на панцирях казались искусно выполненными эмалями, движения напоминали выверенный танец, головы украшены, точно ожерельями, мерцающей россыпью глаз. Они были, бесспорно, очень красивыми. Я, если выживу, от красоты этой заработаю жуткую арахнофобию! Уже! Уже заработала!

— Я готова предложить обмен, — поспешно затараторила, пытаясь оглянуться во все стороны сразу, отследить стягивающийся круг, — предложить плату. За дивное ваше искусство, за несравненный ваш шёлк, готова предложить… предложить… вот!

Дёрнула за ворот злополучную клетчатую рубашку:

— Нитки не очень, нитки, прямо скажем, не достойны даже сравнения. Но крой! Но швы! Но сплетение ткани! Мастерам, истинным мастерам своего дела, может быть интересно. Изучить, посмотреть, расплести. Небесполезно, может быть, правда? А в ответ я прошу лишь несколько нитей. Для браслета. Совсем чуть-чуть.

Хищный хоровод вокруг будто дрогнул, рассыпался. Терпеливо и голодно замер. Из тени выполз угольно-чёрный паук… мамочки! Размером наверно с грузовик! Я зажмурилась, а когда вновь распахнула глаза, ко мне неспешно шла женщина, юная, худенькая, невысокая. Её тёмные волосы были перевиты шелковыми шнурами и заплетены в десяток почти касающихся земли кос. Строгое, похожее на монгольский халат платье расшито чёрным по чёрному, височные кольца и поднимающийся надо лбом венец украшены россыпью драгоценных камней. Или глаз?

Смуглые, ухоженные пальцы ухватили меня за рукав, пощупали ткань. Ногти незнакомки были покрыты матово-чёрным лаком, но при этом коротко острижены и аккуратно подпилены. На подушечках — едва заметные мозоли, как у пряхи или вышивальщицы. Действительно, руки мастера.

— Дрянная тряпка, — вынесла грозный вердикт эта дама. Презрительно отбросила злосчастный рукав. Затем вдруг ухватила упавшую на моё лицо русую прядь, взглянула поближе. — А вот это недурно. Это я б, пожалуй, взяла.

Я сглотнула.

— Мои… мои волосы?

Многие старые сказки сходились на том, что раздавать кому попало волосы — как и ногти, и кровь, и слюну — не есть хорошо. С другой стороны — у меня того и гляди заберут и печень, и сердце, и окорочка! И косточки, да. Оцени, дорогая, все доступные альтернативы!

Дама хмыкнула. Отступила на шаг. Качнулись тяжёлые, спускающиеся на виски украшения.

— Я дам тебе обещание: не использовать полученное для прямого вреда. И дам шелковых нитей, что удобны будут для защитных, благоприятных плетений. В ответ срежу твои волосы, коротко, вот так…

Женщина коснулась моей шеи, провела ногтем чуть ниже уха, пустив вдоль позвоночника волну мурашек. Зарылась в грязные пряди пальцами. Где-то очень-очень близко, у самого виска, щёлкнули гигантские хелицеры.

— Согласна?

— Д-да.

Я дрожащими руками стянула заколку. Волосы мои действительно были хороши — густые, мягкие и длинные, цвета выгоревшего на солнце льна. С утра я их вымыла, расчесала и убрала в самую лучшую в мире причёску: конский хвост. Но то ведь было с утра! Сейчас, после пробежек по лесу, купаний, утоплений, полётов по шахтам, блужданий в бездонных пещерах и прочих приключений былая краса видом своим и запахом своим более всего напоминала мочалку. Старую.

— М-мм, — задумчиво, даже певуче протянула чёрная дама, разбирая спутанные пряди. Она стояла так близко, что я всем телом ощутила присутствие рядом огромной, закованной в хитин туши. Глаза ещё пытались обмануть, убеждая, что рядом всего лишь человек, но запах, но слух, ощущенье тепла и движения кричали другое. Я моргнула, пытаясь примирить бунтующие чувства и двоящуюся водной рябью реальность, задержала дыхание. За волосы дёрнуло, заставляя резко запрокинуть подбородок, оголить шею. — Эта Аалз принимает дар и не обратит его против дарителя.

Прошуршали над самым ухом хитиновые лезвия. Торжественно и торжествующе застрекотало — или это ударили барабаны?

Голова вдруг стала лёгкой, какой-то пустой. А огромное, голодное, жуткое отшагнуло прочь, унося с собой добычу и ощущение первобытного ужаса. Я с дрожью коснулась коротко остриженных прядей. Непривычно обнажённую шею холодило ветром — неправильно и странно. Лицо почему-то оказалось мокрым.

— А теперь, — прошелестела платьем, возвращаясь, госпожа Аалз, — мой ответный дар.

В ладонях её был набор струящихся, гладких, разной длины и оттенков прядей. Строгая чёрно-белая гамма, от лунно-светлого до пепельно-тёмного. Ровная, гладкая текстура, достаточная толщина. Я поспешно вытерла ладони о штаны и бережно коснулась предложенного богатства. Но, когда попыталась забрать нити себе, царственная паучиха неожиданно отказалась разжать пальцы. Смотрела, будто чего-то ждала.

— Это… эта Ольга принимает подарок и не обернёт его против дарителя, — поспешно заверила хозяйку. Однако сказанного оказалось недостаточно. Что ещё? О чём я позабыла? Что было упомянуто раньше? — Использован дар будет только для защитных и благоприятных плетений.

Госпожа Аалз благосклонно кивнула, и, наконец, отдала обещанное.

«Знать бы ещё, как эти самые узоры защиты и благословения плести», — с подступающей истерикой подумала я, — «Этому девчонки, баловавшиеся на переменах фенечками, не учили. Только косому узору и косичке!»

Чувствуя себя безрукой, я со всё возрастающим смятением изучала добычу. И, вопреки всему, восхищалась. Нити паучьего шёлка были, пожалуй, тем, чем хорошее мулине мечтает стать, достигнув просветления и совершенства. Честь и наслаждение — работать с подобным материалом.

Осталось только не запороть!

Ни станка для плетения, ни скотча с зажимами, ни рабочего места предоставлять, разумеется, никто не спешил. Я прошла вдоль речки, нашла удобно склонившуюся к земле двойную ветку, разложила материалы. Уселась прямо на камни, несколько раз вздохнула.

Главное, чтобы не дрожали руки (руки, конечно, дрожали).

Ничего сложного я не планировала. Выбрала самую простую, досконально известную, неоднократно отработанную схему. Если браслет окажется для мужской руки тонковат — значит, таково последнее веяние моды! Зато по формуле ничего рассчитывать не нужно, всё известно, отбери только нити нужной длины.

Оставался, правда, вопрос защитных узоров. Приходилось надеяться, их заменят добрые пожелания мастерицы. Больше надеяться, в общем-то, не на что. Слово дано, и слово должно быть исполнено.

Я тщательно закрепила нити на широкой, гладкой, лишённой коры ветке. Опустила глаза, чтоб не видеть гроздями покачивающихся вокруг пауков. Начала плести.

— Защита, — прошептала, затягивая первый узел, — и благословение. Защита. И сила. Защита…

Правильных заговоров я тоже не знала. Но слова позволяли держать концентрацию и не позволяли мыслям улетать прочь. А то ведь горе-мастерица, поддавшись чувствам, такого бы тут всем нажелала!

Работа шла на удивление споро. Иногда тонкая рука присевшей рядом госпожи Аалз ложилась поверх на моей ладони, показывала, поправляла движение. Пару раз браслет пришлось распустить, выслушать произнесённые ровным голосом наставления. Я брала паузу, давая отдых ноющим от напряжения глазам и пальцам. Начинала заново. Казалось: только что приступила, и вот уже затягиваю последний узел!

Теперь нужно было подравнять и срезать кончики. Ножниц, конечно же, не достать. Я беспомощно оглянулась. Когда по коленям пробежал паук, даже не вздрогнула — то ли привыкла, то ли совсем окаменела от страха. Тварюшка была маленькой, не крупнее воробушка, и более всего напоминала драгоценную шкатулку: серый перламутр спинки украшен узорами всех оттенков розового, ножки танцуют, точно восемь лакированных спиц. Паучок вспрыгнул на запястье, блеснули чёрные коготки, и нити на концах браслета оказались идеально обрезаны.

— Благодарю, — сдержанно произнесла я. С намёком поднесла руку к ветви окаменевшего дерева: мол, слезай давай, поскорее. Паучок спрыгнул, затанцевал, завертелся, явно гордый собой.

Я убрала браслет и тоже попыталась подняться. Вдруг охнула, согнулась, когда спину свело болезненной судорогой. Поняла, что совершенно не чувствует затёкших ног. А потом вдруг ка-ак почувствовала!

Сколько же я так просидела⁈

Со стоном массируя икры и пытаясь не плакать от боли, кое-как встала. Ухватилась, поспешно, за ствол. Проморгалась.

— Аалз-ажаа, Аалз-ажаа, я тоже такой хочу! Очень-очень! Бабушка Аалз, меня ведь научат?

Вокруг царственной госпожой Аалз беспокойно вертелась девочка лет семи, в штанишках и коротком халатике, богато расшитых розовым кварцем и бисером. Косы ребёнка были стянуты в два забавных бублика, перевиты розовыми лентами, украшены бантиками. Чёрные глаза сверкали любопытством и вдохновением.

— Бабушка Аалз, я очень-очень буду стараться, я совсем уже хорошо пряду, я справлюсь, увидите!

Та в ответ с благосклонной улыбкой погладила ребёнка по голове. Рядом со смуглой, облачённой в тёмный шёлк женщиной, девочка, казалось, сияла, точно жемчужинка: вся такая розовенькая, светленькая, с фарфоровой тонкой кожей и лучистыми глазками. Едят ли пауки своих детей? Или, наоборот, новорождённые паучата съедают свою мать? Я не помнила. На подкашивающихся ногах шагнула по направлению к выходу. За решёткой насмешник-Каас всё ещё вскидывал руку в прощании. Тут что, ещё и время течёт не согласовано? Разделёнными, независимыми друг от друга полноводными реками?

Я толкнула решётку, подёргала за раскинувшее ажурные золотые лучи солнце, навалилась плечом. Врата стояли намертво. Как замурованные.

«Так, о чём я забыла? Обязательно ведь о чём-то забыла!»

Развернулась. Вернулась к паучьему логову. Глубоко поклонилась иронично улыбающейся чернокосой хозяйке. И отдельно — нетерпеливо подпрыгивающей на месте девчонке.

— Благодарю вас, госпожа Аалз, за науку. Благодарю юную госпожу за компанию, — так, что ещё? Должно быть что-то ещё, что-то третье. — Благодарю мастеров-ткачей за снисходительность! Ольга, дочь Бориса, будет помнить о вашем гостеприимстве!

Видимо, сказанного оказалось достаточно. Царственная паучиха кивнула, прищурилась хищно и подчёркнуто ласково. Взмах закованной в чёрный шёлк руки, и врата за спиной с тихим шелестом отворились. Я поторопилась сбежать: почтительно пятясь, рассылая улыбки и не показывая хозяевам спину. Это был случай, когда поспешать лучше медленно. Так мне казалось.

Выбравшись наружу, вцепилась холодными пальцами в серебро решётки, потянула на себя со всех сил. С оглушительным щелчком захлопнула. И рухнула на колени, уткнулась лицом в холодное золото солнечных лучей.

— Неожиданно, — раздался за спиной рокочущий и, кажется, не слишком довольный голос. — Визит твой, как я погляжу, оказался на диво успешен?

— Неожиданно? — эхом откликнулась я. — На диво успешен?

Медленно поднялась на ноги. Посмотрела в насмехающиеся, точно провалы колодца, глаза.

— Славно знать, что задачу мне выбрали по плечу, и в успех мой верили беззаветно!

«Почтительность!», — одёрнула я сама себя, заставляя сквозь усталость и боль собраться для новой битвы. — «Вежливость! Осторожность! Ничего ещё не закончено. Галчонок всё ещё не вернулся домой».

Каас пару раз ударил в ладоши, изображая аплодисменты.

— Позволь восхититься смелостью твоей, Ольга свет Борисовна. Поистине такая отвага достойна хвалебной оды!

Я промолчала. Мы оба знали, что всё, абсолютно всё, сделанное мной сегодня, продиктовано было не смелостью, а абсолютным, всепобеждающим страхом. Прийти домой одной, без Галчонка, посмотреть в глаза его матери — ужаснее этого не могло быть ни пауков, ни колодцев, ни змей.

— Аалз-эгее ценит отвагу, но куда больше ценит она мастерство. И чужое, и уж, конечно, своё, — Каас скорее размышлял вслух, чем вел разговор. — Привлечь внимание Хозяйки Тенет мало кому удаётся. Это будет как минимум любопытно.

Развернулся на босых пятках:

— Что ж, — позвал, предвкушающе, — Церемония нам предстоит на редкость абсурдная, но исполненная при этом пафоса и символизма. Возрадуйтесь, о юная дева! И поспешите. Великая честь ожидает вас!