Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 8

Глава 8

Воздух на заброшенном аэродроме был холодным и влажным, пахшим прелой хвоей, авиационным маслом и тревогой. Мы стояли впятером у края взлетной полосы, заросшей редкой, пожухлой травой, — четверо теней и я. Никаких прощальных рукопожатий, никаких напутственных речей. Все, что нужно было сказать, уже прозвучало в тесной железной будке, что служила командным пунктом, над разложенными картами и схемами маршрутов.

Жуков, чье лицо все еще несло на себе отпечаток вчерашнего шока, провел короткий, сухой инструктаж. Каждый получил новый паспорт, легенду, маршрут и кассу с деньгами. Мы должны были двигаться раздельно, разными путями, чтобы в случае провала одного не сгорели все.

«Гром» и «Тень» уходили через Черное море на контрабандном судне. «Мираж» и «Феникс» — через Кавказские горы с проводниками из местных племен.

Мой путь был самым быстрым и самым рискованным. Мне предстояло долететь на самолете. Но сначала — следовало добраться до Грузинского княжества на поезде. Билеты в купе первого класса уже лежали в моем кармане, на имя купца второй гильдии Артемия Петровича Сидорова, торгующего пушниной и воском.

Когда наступила моя очередь получать документы, я на мгновение задержал взгляд на Жукове.

— Все вопросы координируйте через Арину, — тихо сказал я. — Она будет знать, где я, и как со мной связаться в экстренном случае.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Все уже было обговорено, и лишние слова были не нужны.

Первым ушел «Гром», растворившись в сосновом лесу без единого звука. За ним, через несколько минут, исчез «Тень». Потом уехали на пролетке «Мираж» и «Феникс», изображающие супружескую пару немецких натуралистов. Я остался один с Жуковым.

— Удачи, Ваше… — он запнулся, не зная, как обратиться ко мне теперь.

— Артемий Петрович, — подсказал я ему. — Просто Артемий Петрович.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение, смешанное с неизбывным страхом.

— Возвращайтесь, Артемий Петрович. Империя вас ждет.

Я не ответил. Развернулся и пошел к ожидавшей меня на проселочной дороге невзрачной машине с ржавыми потеками на дверях, что должна была доставить меня на ближайшую железнодорожную станцию.

Дорога была тряская, ухабистая. Я сидел на жестком, прожженном, видимо, сигаретами сиденье, глядя на проплывающие мимо бревенчатые избы, на пасущихся коров, на мужиков в лаптях, косивших последнее сено. Они и не подозревали, что мимо них в пыльной повозке проезжает их государь. Тот, чья воля должна была решить их судьбу — принести мир или обрушить на них новую войну. Эта мысль была одновременно и тягостной, и отрезвляющей.

На станции царил привычный для таких мест хаос. Пахло дизелем, дешевым табаком, потом и вареной колбасой. Гул голосов, крики носильщиков, плач детей, свистки паровозов. Я затерялся в этой толпе, как капля в море. Мой костюм из добротного, но немодного сукна, простая кожаная сумка — все кричало о зажиточном, но небогатом провинциале. Пару раз мои глаза выхватывали агентов Разумовского. На волю случая тут ничего не оставлялось, и за мной все равно будут приглядывать. Я не возражал — лишь бы не мешали.

Перед тем, как войти в здание вокзала, я зашел в уборную. Запершись в кабинке, я закрыл глаза и обратился внутрь себя. Не к силе стихий, что рвалась наружу яростным пламенем или каменной мощью, а к чему-то более тонкому, пластичному. К магии плоти. Телолепка, уже не раз выручавшая меня и позволяющая скрыть настоящую личность. Искусство, которое в мое время считалось почти бесполезным, но которым сейчас я пользовался очень часто.

Я чувствовал, как под кожей зашевелилась странная, теплая энергия. Кости лица с тихим, почти неслышным хрустом начали менять свои очертания. Скулы стали ниже и шире, нос — чуть мясистее, с горбинкой, подбородок — тяжелее. Я провел рукой по волосам, и они из прямых и темных стали вьющимися, с проседью на висках. Цвет глаз из серо-стальных с голубым отливом превратился в простые, добродушные карие. Это заняло не больше минуты. Я посмотрел в крошечное зеркальце, что всегда носил с собой. На меня смотрел незнакомец, лет сорока с небольшим, с обветренным, усталым лицом и умными, но лишенными всякого величия глазами. Артемий Петрович Сидоров. Но образ получился симпатичным. Грубо говоря, я себя просто внешне состарил, добавив годков эдак двадцать. Я улыбнулся, и улыбка получилась простоватой, с хитринкой. Идеально.

С этим новым лицом я и вышел в зал ожидания, где был просто одним из многих. Никто не обернулся. Никто не вгляделся пристальнее. Я купил у разносчика стакан горячего сбитня и газету, устроился на деревянной скамье среди других пассажиров и стал ждать своего поезда.

Это было странное ощущение — полной невидимости. Вся моя жизнь, с самого детства, была жизнью на виду. Сначала — юного князя, за которым пристально следили враги и друзья. Потом — уже сотника витязей-волхвов. И, наконец — императора, застывшего на вершине, как мишень. А сейчас… Сейчас я был никем. Просто человеком в толпе. И это давало головокружительное, почти пьянящее чувство свободы.

Я наблюдал за людьми. Вот молодая мать, укачивающая плачущего младенца. Вот два купца, ожесточенно торгующиеся из-за партии кожи. Вот офицер в потертом мундире, с тоской смотрящий на рельсы — быть может, едет на войну, о которой я только отдал приказ. Вот старик в больших очках подслеповато щурится, читая такую же газету, что и в моих руках.

Они все были частичкой этой империи. Моей империи. Они жили своей жизнью, со своими заботами и радостями, и не подозревали, что их император сидит в двух шагах от них, пьет дешевый сбитень и готовится к путешествию, от исхода которого зависит, будет ли эта их обыденная жизнь продолжаться или же ее поглотит огонь войны.

Ко мне подошел мальчишка-попрошайка с протянутой грязной ладошкой. Я сунул ему в руку медный пятак. Его глаза широко распахнулись от такой щедрости, он что-то пробормотал и убежал. Артемий Петрович Сидоров был добрым малым.

Наконец, подали поезд. Громыхающий, изрыгающий клубы вонючего дыма состав, состоящий из потрепанных вагонов разной степени комфортности. Я нашел свое купе первого класса. Оно было скромным, но чистым, с четырьмя спальными местами, столиком и бархатными занавесками на окне. Моим соседом оказался тот самый офицер. Он молча кивнул мне, разложил свои нехитрые пожитки и уставился в окно, погруженный в свои невеселые думы.

Я последовал его примеру. Положил сумку на верхнюю полку, снял пиджак и устроился у окна. Свисток. Рывок. И поезд с лязгом и стуком тяжело тронулся с места.

Новгородские предместья поплыли за окном — убогие домишки, огороды, фабричные трубы, которые чуть позже сменились желтыми осенними полями, редкими перелесками, деревеньками с темными избами. Россия. Бескрайняя, терпеливая, многострадальная. Я смотрел на нее, и в груди что-то сжималось. Я ехал защищать ее. Самым грязным, самым вероломным способом. Но иным пути не было.

Офицер вздохнул, достал походную фляжку и отхлебнул.

— Далеко собрался, купец? — спросил он, наливая и мне в крышечку.

— В Тифлис, — ответил я своим новым, более грубым голосом. — По делам торговым. А вы?

— А я… На границу, — он хмуро усмехнулся. — Служить. Эти османы опять зашевелились. Говорят, султан ихний войны с нами хочет. Так что, купец, поторопись со своими делами. А то, глядишь, скоро и торговать-то будет не с кем.

Он не знал, что говорит с тем, кто едет решить судьбу этого самого султана. С тем, от чьего успеха зависит, поедет ли этот офицер в свою часть умирать в окопах или же просидит там еще пару лет скучных гарнизонных будней.

— Дай бог, чтобы обошлось, — сказал я искренне и выпил. Жидкость обожгла горло.

— Дай бог, — мрачно согласился офицер и снова уставился в окно.

Поезд мчался на юг, увозя Артемия Сидорова к его «торговым делам». А Мстислав Инлинг, запертый под маской плоти и легенды, молча смотрел в темнеющее стекло, за которым убегала назад его империя, и готовился к тому, чтобы вонзить в чужую спину кинжал, который должен был спасти ее от гибели.

Монотонный стук колес, покачивание вагона, мелькание за окном все однообразнейших пейзажей — все это погружало в некое подобие транса. Я сидел у окна в своем купе, наблюдая, как золотая осень средней полосы постепенно сменяется более яркими, почти южными красками.

Офицер, представившийся капитаном Иволгиным, храпел на верхней полке, укрывшись шинелью. Его тревоги, казалось, на время отступили перед властью дорожной усталости.

Тишину нарушили голоса за дверью — женский, молодой и звонкий, и старческий, нетерпеливый и властный. Дверь купе приоткрылась, и проводник, почтительно кланяясь, впустил двух новых пассажирок.

Первой вошла пожилая дама — прямая как шомпол, с седыми волосами, убранными в строгую прическу, и с лицом, испещренным морщинами, но полным несгибаемой воли. Она была одета в темное, строгое платье, но по качеству ткани и крою было видно — когда-то оно было очень дорогим. Ее глаза, острые и пронзительные, как у старого орла, мгновенно оценили обстановку, скользнули по спящему офицеру и остановились на мне.

Вслед за ней появилась девушка. Лет восемнадцати, не больше. Стройная, с гордой посадкой головы и большими, темными, как спелые сливы, глазами, в которых, однако, читалась тень грусти. Ее черные волосы были заплетены в сложную косу, а простое, но изящное дорожное платье подчеркивало ее хрупкую фигуру. Она была прекрасна. Не той выхолощенной, кукольной красотой придворных девиц, а красотой дикой горной реки — живой, трепетной и чуть печальной.

— Простите за беспокойство, — произнесла пожилая дама, и ее голос, несмотря на возраст, звучал твердо и властно. — Места, видимо, общие. Я — баронесса Нана Ткеладзе. А это моя внучка, София.

Я поднялся, изобразив на лице учтивую, но немного простоватую улыбку купца Сидорова.

— Артемий Петрович Сидоров, к вашим услугам. Места, слава богу, хватит на всех.

Я помог им устроить их немногочисленный, но качественный багаж. Баронесса Нана устроилась у окна напротив меня, положив руки на резную ручку своего зонта, а София робко присела рядом. Запахло старыми духами с ароматом фиалки и чем-то горьковатым — лекарственными травами, что старушка, видимо, носила с собой.

Капитан Иволгин, проснувшись от шума, спустился с полки, представился и, смущенный присутствием дам, постарался придать своей фигуре как можно более воинственный вид.

Разговор завязался неровный, натянутый. Баронесса Нана была немногословна, ее ответы — точны и лаконичны. Она изучала меня пронзительным взглядом, заставляя внутренне напрягаться, чтобы не выдать себя ни единым жестом, ни интонацией. Но легенда держалась крепко. Я был купцом. Я говорил о ценах на меха, о трудностях дорог, о перспективах торговли в Тифлисе.

София же почти не участвовала в беседе. Она сидела, опустив глаза, и лишь изредка бросала на бабушку быстрые, тревожные взгляды. Ее пальцы теребили край платка.

— Вы изволите возвращаться в свои края? — обратился я к баронессе, чтобы разрядить обстановку.

— Из Москвы, — коротко ответила она. — Наносили визит родне. Были… смотрины.

Она произнесла это слово с таким ледяным отчуждением, что капитан Иволгин даже закашлялся. София и вовсе побледнела, и ее пальцы сжали платок так, что костяшки побелели.

— Смотрины? — я сделал удивленное лицо. — Так это ж радость! За сына какого-нибудь князя выдают?

— За сына графа Левашова, — отчеканила баронесса, и в ее голосе прозвучала сталь. — Семья почтенная, состояние… солидное. Для нашего обедневшего рода — честь и удача.

Последние слова она произнесла с такой горькой иронией, что стало все ясно. Старый грузинский род, влачащий жалкое существование, и богатый, но, судя по всему, не слишком привлекательный жених из северной знати. София была разменной монетой в этой игре за выживание.

— Но… но я его совсем не знаю, — тихо, почти шепотом, проронила София, поднимая на бабушку умоляющие глаза. — Он… смотрел на меня, как на вещь.

— Чувства — роскошь, которую не всякий может себе позволить, дитя мое, — холодно парировала баронесса. — Ты будешь графиней Левашовой. Твои дети будут сыты, обуты и знатны. А романтические вздохи оставь для любовных романов.

Капитан Иволгин смотрел в окно, явно смущенный откровенностью разговора. Я же чувствовал, как во мне закипает знакомая, едкая злость. Та же история, те же игры, только на другом уровне. Не империей торгуют, а живой девушкой. «Стервятники», — пронеслось в голове.

— Дела, конечно, важны, — вставил я своим купеческим тоном. — Но и счастье человеческое — не безделица. Мой покойный батюшка говаривал: «На несчастье дом не построишь». Хоть и выгорит дело, а осадок-то горький останется.

Баронесса Нана бросила на меня короткий, оценивающий взгляд, но ничего не ответила. София же посмотрела на меня с внезапной надеждой, словно увидела неожиданного союзника.

День клонился к вечеру. Мы поужинали принесенным из вагона-ресторана незамысловатым ужином. Капитан Иволгин, стараясь развлечь дам, рассказывал армейские байки. Баронесса Нана удалилась на свою полку, закрыв глаза, но по напряженной позе было ясно — она не спит. София, укрывшись пледом, притворялась спящей, но я видел, как подрагивают ее ресницы.

Ночь опустилась на поезд, густая и черная. Стук колес стал громче, гипнотизирующим. Я притушил светильник и прилег на свою полку, но не спал. Привычка, выработанная годами, — спать чутко, как зверь.

Именно этот слух и уловил посторонние звуки. Не просто скрип вагона, а приглушенные шаги в коридоре, тихий скрежет у нашей двери. Кто-то возился с замком. Профессионально, почти бесшумно.

Я приоткрыл один глаз. В щель под дверью мелькнула тень. Грабители. Неудивительно — купе первого класса всегда было лакомой целью для вокзальных шакалов.

Дверь бесшумно отъехала. В проеме возникли две темные фигуры. Один остался у входа на страховке, второй, низкорослый и вертлявый, скользнул внутрь. В его руке блеснуло лезвие бритвы — для быстрого и тихого вскрытия сумок.

Они работали молча. Их взгляды скользнули по спящим фигурам. Капитан храпел, баронесса лежала неподвижно, София, казалось, крепко спала. Вор направился к моей сумке, висевшей на крюке.

Вот сейчас. Пока никто не проснулся и не поднял панику.

Я действовал молниеносно. Без лишних движений, без звука. Умею и практикую. Пока вор наклонялся к моей сумке, я с верхней полки, словно падающая кошка, обрушился на него. Левая рука — жесткий захват за горло, перекрывающий крик. Правая — короткий, точечный удар ребром ладони в висок. Хруст был едва слышен. Тело грабителя обмякло.

Страховавший у входа ахнул от неожиданности и рванулся ко мне, выхватывая заточку. Но он уже опоздал. Я метнул в него мелкий, но тяжелый подстаканник со столика. Удар пришелся точно в переносицу. Он захрипел и отшатнулся, роняя оружие. Я был уже рядом. Два быстрых удара — в солнечное сплетение и по печени. Он сложился пополам, беззвучно открывая рот в немом крике.

Все заняло не больше пары секунд. Тишина в купе не была нарушена. Только капитан Иволгин что-то пробормотал во сне и повернулся на другой бок.

Я оглядел результат. Двое отбросов, лишенных сознания. Мразь, промышляющая грабежом спящих. Я вздохнул, чувствуя не злость, а скорее… удовлетворение. Как от выполненной рутинной работы.

Теперь нужно было избавиться от улик. Я быстро обыскал их. Ни документов, только немного мелочи и те самые бритвы. Карманные воришки. Подхватив первого под мышки, я отнес его к тамбуру между вагонами. Ночь была холодной, ветер свистел в щелях. Распахнул тяжелую дверь. Грохот колес, врывающийся холодный воздух. Я без всяких сожалений вышвырнул бесчувственное тело под откос. Проследил, как темный комочек кубарем катится в придорожную канаву. То же самое проделал и со вторым.

Вернувшись в купе, я поправил сбившееся одеяло, сел на свою полку и задумался, как обычно анализируя бой.

В этот момент я встретился взглядом с Софией. Она не спала. Ее большие темные глаза, широко раскрытые от ужаса и изумления, смотрели на меня через полумрак. Она все видела. От начала и до конца.

Я поднес палец к губам в немом жесте: «Тише». Она медленно, очень медленно кивнула. В ее взгляде не было страха передо мной. Было потрясение, но и… благодарность. Она понимала, что я только что спас их от большой беды.

Я улыбнулся ей сквозь дымку, той же простоватой улыбкой купца Сидорова, словно говоря: «Пустяки, дело житейское». Затем отвернулся к окну.

За стеклом неслась темнота. Где-то там, в придорожных канавах, двое подонков приходили в себя или замерзали насмерть. Мне было все равно. Мир стал чище на две единицы мусора. И это придавало странное чувство удовлетворения.

Поезд мчался вперед. До Стамбула и до султана Махмуда оставалось еще очень далеко. Но первая, пусть и мелкая, победа была уже одержана. Я устроился поудобнее и закрыл глаза. Ехать еще сутки. А спать теперь можно было спокойно.