Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 18

Глава 18

Дверь, ведущая в гостиную, еле слышно скрипнула, открывшись с почтительным, но все же с хорошо различимым усилием.

Я оторвался от задумчивого созерцания потрескавшейся штукатурки на стене и обернулся. И на мгновение дыхание застряло у меня в груди.

Они стояли на пороге — две фигуры, воплощавшие собой целую эпоху угасания и несгибаемой гордости. Баронесса Нана, облаченная в платье из темного, почти черного бархата, расшитого потускневшим от времени золотым шитьем. Очевидно, это был парадный наряд времен ее молодости. Платье сидело на ней чуть мешковато, выдавая исхудавшее за годы лишений тело, но осанка была безупречно прямой, как у тиса, а на отвороте поблескивала старинная серебряная филигранная брошь. Седые волосы баронессы были убраны в строгую, но изящную прическу, а на ее лице застыла сложная смесь верноподданнического подобострастия и непоколебимого родового достоинства.

А рядом — София. Девушка была в платье цвета спелой вишни, простом по крою, но оттого лишь лучше подчеркивавшем ее хрупкую, изящную фигуру. Ткань была чуть потертой на сгибах, и я заметил аккуратно заштопанную крошечную дырочку на рукаве. Но это не имело ни малейшего значения. Ее темные волосы, еще слегка влажные от умывания, были заплетены в тяжелую косу, ниспадавшую на спину, отдельные прядки завивались на висках, а на открытой, беззащитной шее красовалась тонкая серебряная цепочка с небольшим темным камнем — лазуритом, как я понял. Она не смотрела на меня, ее взгляд был опущен, а пальцы слегка теребили край широкого поясного кушака. Но когда она подняла ресницы, я увидел в ее глазах не испуг, не робость служанки перед господином, а смущенную собранность равной, застигнутой врасплох визитом столь высокого гостя.

— Ваше Величество, — запинаясь, начала Нана, кланяясь с несколько деревянной церемониальностью, — Мы… мы осмелились… Рады приветствовать… Извините за неподобающий вид….

— Баронесса, — мягко, но твердо прервал я ее, — прошу вас, забудьте на сегодня о титулах. Давайте просто поужинаем. За одним столом. Как друзья. Или как хорошие старые знакомые. Зовите меня просто Мстислав. Или Мстислав Олегович — как вам будет удобно.

Я подошел к Софии и протянул ей руку, приглашая даму к столу. Она колебалась лишь мгновение, затем ее тонкие, прохладные пальцы легли на мою ладонь. Легкий румянец залил ее щеки.

Я почувствовал странный, почти юношеский трепет от этого прикосновения. Эк меня накрыло-то! Сам себе удивляюсь. Уж сколько лет живу, а чувствую себя как юный отрок, что впервые дотронулся до предмета своего обожания.

Другую руку с церемонным полупоклоном я предложил баронессе Нане. Так и проводил обеих растерявшихся от внимания императора дам к столу, накрытому в небольшой, явно редко используемой комнате.

Он и впрямь оказался «немудреным», но изысканным в своей простоте. Скатерть, хоть и старая, была чистой, накрахмаленной и выглаженной до хруста. Посуда — фамильное серебро, хоть и потускневшее от времени, но оттого казавшееся еще более благородным. Запахи, доносившиеся из кухни, заставляли дрожать от нетерпения даже мои, избалованные дворцовыми поварами рецепторы. Нет, в обыденной жизни я предпочитаю простую пищу, но никогда не отказываюсь попробовать при случае что-то новое.

Мы замешкались у накрытого стола. Нана попыталась определить меня во главу стола, но я с мягкой настойчивостью усадил туда ее, а сам занял место по правую руку от нее. София устроилась напротив меня.

Да, по статусу я был намного выше баронессы, но в принципе никогда этим не кичился, не собирался и сейчас. Да и вообще, мне все равно, где сидеть — мы не на официальном приеме во дворце, где подобных условностей не избежать.

Первые минуты прошли в тягостной, церемонной неловкости. Нана пыталась вести светскую беседу, пространно справлялась о здоровье моей «августейшей сестры», рассуждала о «видах на урожай в центральных губерниях», отчего сама же краснела, понимая, что ее заносит в какую-то не ту сторону.

София больше молчала, лишь изредка бросала на меня быстрые, испытующие взгляды. Когда наши глаза встречались, она тут же отводила свой взгляд, а румянец на ее щеках становился ярче. Меня это нисколько не раздражало. Напротив, это выглядело бесконечно мило и… живо.

Наконец, начали подавать блюда. Старый слуга, которого звали Гоча, с каменным, непроницаемым лицом, и перепуганная девушка-горничная (руки которой так сильно дрожали, что я всерьез боялся за целостность блюд) вносили их с такой торжественной серьезностью, будто обслуживали пир на тысячу персон.

— Попробуйте хинкали, Ваше Вели… Мстислав Олегович, — поправилась Нана, указывая на большие тарелки с чем-то, напоминавшим вареники, но явно являвшимся кулинарным шедевром. — Прошу вас, оцените… Купаты… Сациви… Аджапсандали…

Одно за другим звучали красивые, певучие названия, ничего мне не говорившие, но совершенно точно обещавшие неизведанный прежде гастрономический восторг. И они не обманули. Вкус каждого был по-своему ярким, пряным, насыщенным. Это была еда гор — простая, сытная, но с древней, утонченной душой. Я ел с непритворным удовольствием, хваля каждое блюдо, и видел, как с каждым моим восторженным словом на лице Наны тревога сменялась тихой, горделивой радостью, а София начинала понемногу оттаивать.

Но главным открытием стало вино. Его принес Гоча в простом глиняном кувшине и разлил в такие же грубые, но изящные кубки.

— Это наш, ткеладзевский виноград, Ваше… Мстислав Олегович, — с гордостью сказала Нана. — Из последнего удачного урожая. Мы его называем «Мзис Сачукари» или «Дар Солнца», если по-русски.

Я отпил. Напиток был не похож на тяжелые нормандские или сладкие фракийские вина, к которым я привык. Он был легким, почти прозрачным, с цветочным ароматом и нежным, обволакивающим вкусом, в котором угадывались нотки дикого миндаля и горного солнца. Но уже после второго глотка я почувствовал, как по телу разливается приятная теплота, а в голове возникает легкий, звенящий шумок. Вино было коварным. Оно не оглушало сразу, а подкрадывалось мягко и незаметно, развязывая язык и согревая душу.

Я отставил кубок, мысленно дав себе строгий наказ — злоупотреблять этим искусителем никак нельзя. Не сегодня. Однако его вкус показался мне знакомым. Впрочем, я могу и ошибаться — тонким ценителем вин я никогда не был и довольно прохладно относился ко всяким горячительным напиткам, предпочитая чай или свежевыжатый сок.

Разговор, наконец, потек естественнее. Они, жившие вдалеке от столицы, жадно ловили новости о жизни империи. Я, опустив все войны, заговоры и грязь большой политики, принялся рассказывать нелепые, комичные случаи из жизни новгородской аристократии. О графе Олсуфьеве, который, увлекшись спиритизмом, пытался вызвать дух Ивана Инлинга, по прозвищу Грозный, чтобы спросить у него рецепт любимых расстегаев, и в итоге напугал до полусмерти собственную супругу. Дух явился и, матерно всех обругав, пригрозил казнью, после чего исчез. О княжне Оболенской, выигравшей в карты у пьяного посла Персии его ручного гепарда, и о том, как теперь животное терроризирует ее кошек и лакеев…

София сначала улыбалась сдержанно, потом засмеялась тихо, а далее, когда я с убийственной серьезностью изобразил лицо протрезвевшего персидского посла, обнаружившего пропажу питомца, ее смех зазвучал громко и звонко, словно ручеек, сорвавшийся с горной кручи.

— … Он потом ко мне, помню, жаловаться приходил — мол, обманули его, такого доверчивого. На это я посоветовал меньше пить и не садиться играть в карты в пьяном виде. Да и вообще не играть — азартные игры до добра не доводят. Ушел он недовольным и, несмотря на мое предупреждение, явно горел желанием отыграться…

И непринужденный смех Софии, сопровождавший мой рассказ, показался мне дороже всех оваций в тронном зале. Даже Нана позволила себе снисходительную улыбку, покачивая головой.

Но вот тарелки были пусты, кубки допиты. Смех стих, оставив после себя комфортную, задумчивую тишину. Гоча и девушка бесшумно убрали со стола и удалились. В воздухе повисло невысказанное, главное. Все мы понимали — легкомысленным беседам пришел конец. Пришло время говорить о том, ради чего я, собственно, здесь. И все мы знали, что это касается Софии.

Она сидела, опустив глаза, ее пальцы нервно переплелись на столе. Нана смотрела на меня с тревожным ожиданием. Я отпил последний глоток того самого коварного вина, чувствуя, как его тепло придает мне решимости. Пора. Пора заканчивать с пустыми разговорами и переходить к делам. К единственному, что имело для меня в этом доме значение.

Я отодвинул свой кубок, звук стекла о дерево прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Затем я перенес свой взгляд на Софию. Прямой, открытый, без тени императорского величия или светской игры.

— Так ты не ответила на мой вопрос, София, — обратился я к замершей от моего вопроса девушке. Мой голос прозвучал тише, но в нем не было и тени снисхождения. — Чего ты сама хочешь?

Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Была глубокая, сосредоточенная серьезность. Весь наш ужин, весь этот вечер был лишь прелюдией к этому единственному, самому важному моменту. И теперь он настал.

Тишина, последовавшая за моим вопросом, стала тягучей и плотной, как смола. Она вобрала в себя тиканье старых часов в углу, прерывистое дыхание Наны и даже, казалось, заглушила шум города за стенами особняка. София сидела, уставившись на свои пальцы, сплетенные в тугой узел на коленях. Я видел, как под тонкой кожей ее век пульсирует жилка, как напряжены мышцы ее изящной шеи. Она была похожа на струну, которую вот-вот сорвет отчаянным аккордом.

И она сорвала. Глубоко вздохнув, будто ныряя в ледяной омут с головой, она подняла на меня взгляд — темный, прямой, лишенный всякого лукавства или кокетства.

— Я хочу быть с тобой.

Слова прозвучали тихо, но с такой обжигающей искренностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. В них не было подобострастия, не было расчета на милость императора. Это было заявление. Факт. Простой и неоспоримый, как восход солнца.

Рядом раздался резкий, придушенный вздох. Нана в ужасе смотрела на внучку, ее лицо вытянулось.

— София! — вырвалось у нее, переполненной светского ужаса. — Как можно так… прямо!

Меня эти условности, театр приличий, которые были второй кожей для таких, как Нана, в этот миг не интересовали абсолютно. Я услышал то, что хотел услышать. То, на что даже не смел по-настоящему надеяться. В груди что-то ёкнуло — горячее и острое, как тот острейший нож, что не раз оказывался в теле врага.

Я не стал улыбаться. Не стал кивать с снисхождением. Я смотрел на нее так же прямо, как и она на меня.

— Тогда я приглашаю вас посетить Новгород, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно и ясно, отчеканивая каждое слово. — Там, вдали от здешних стен и прошлых тягот, мы сможем познакомиться поближе. Чтобы понять… Не является ли это желание сиюминутной слабостью, рожденной от благодарности или потрясения.

Я видел, как Нана открыла рот, желая, несомненно, что-то сказать — о расходах, о неприличности такого предложения, о чем угодно. Я мягко, но непререкаемо поднял руку, останавливая ее.

— Ваше путешествие будет оплачено мной лично. И не спорьте, баронесса, — я посмотрел на нее, позволив в взгляде на миг мелькнуть тому самому императорскому приказу, что не терпит возражений. — Раз вы мои гости, значит, ваш досуг — на моей ответственности.

Баронесса, поймав мой взгляд, замолчала, сглотнув протест. Ее мир рушился, но рушился с такой фантастической роскошью, что сопротивляться было и бессмысленно, и страшно.

Я повернулся к Софии, снова становясь просто Мстиславом.

— Жду вас через неделю. Этого времени, полагаю, достаточно, чтобы собраться. По приезде сразу наберите меня. Или, вот еще, — я продиктовал номер Веги. — Меня могут отвлечь дела — время императора принадлежит всем, кроме него самого. Это номер моей начальницы охраны, Веге — я ее предупрежу. Так что смело к ней обращайтесь, если не получится дозвониться до меня. Я не говорю, что так будет, но все возможно. И да, я же не сказал самого главного — София, я так же хочу, чтобы ты была рядом. Со мной. Не как игрушка, не как подданная, а как верная спутница, что будет со мной и в радости и горе.

Нана ахнула — по сути, я сейчас сделал предложение руки и сердца ее внучке. А София мило покраснела, опустив глаза. Но я-то видел, как она улыбается.

Я отодвинул стул, собираясь подняться.

— А сейчас мне пора. Чую, Разумовский уже рвет и мечет, не имея от меня вестей. Империя без императора — как корабль без руля, к сожалению.

— Уже уходишь? — вскрикнула София, вскакивая с места.

В ее голосе прозвучала такая искренняя, почти отчаянная нота, что я остановился. Она подошла ко мне ближе, и я почувствовал легкий, тонкий аромат полевых цветов, исходящий от нее.

— А можно… ты… задержишься еще хотя бы на часок? — попросила она, и снова румянец залил ее щеки, но взгляд не отвела. — Мне нужно с тобой поговорить. И кое-что рассказать. Наедине.

— София! — это был уже не просто испуг, а настоящий ультиматум в голосе Наны. Ее глаза сверкнули гневом и страхом.

Но София, не оборачиваясь, ответила с неожиданной для ее хрупкости твердостью:

— Я знаю, что делаю, бабушка. Поверь мне.

Они стояли друг напротив друга — старая аристократка, чья жизнь была подчинена кодексу условностей, и ее внучка, которая только что одним предложением перечеркнула большинство из них. И в этой тихой схватке двух поколений побеждала юная решимость.

Я посмотрел на Софию, на ее горящие глаза, на сжатые в кулачки руки, на ту смесь страха и отваги, что читалась в каждом ее жесте. И почувствовал, как что-то внутри меня отзывается на этот безрассудный вызов судьбе.

— Можно, — улыбнулся я, на этот раз по-настоящему, чувствуя, как странная легкость наполняет меня. — Почему бы и нет? Разумовский подождет. Угроза всеобщему миру от пары часов не станет критичней.

— Тогда пройдем в сад, — быстро сказала София, и ее лицо озарилось облегчением и счастьем. — Там будет удобней.

И, не дав мне опомниться, она подхватила меня за руку — уже не с церемонной учтивостью, а с порывистой, живой непосредственностью — и повела через гостиную, мимо окаменевшей Наны, через небольшой холл и распахнутую дверь прямо во внутренний дворик.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, густой и пьянящий. Пахло влажной землей, цветущим жасмином и тем самым виноградом, что заплел собой старую, каменную беседку в дальнем углу сада. Луна, круглая и яркая, заливала все серебристым светом, превращая руины в декорации к волшебной пьесе. Где-то трещали цикады.

София, не отпуская моей руки, почти бегом тянула меня по узкой, заросшей травой дорожке к той самой беседке. Ее пальцы были горячими и чуть влажными от волнения. Я позволял ей вести себя, чувствуя себя не императором, а мальчишкой, кравшимся на тайное свидание. Это было странно. И безумно приятно, и так бодрило.

Мы скрылись под сенью виноградной лозы, в густую, романтическую тень. Сквозь листья и тяжелые гроздья будущего вина пробивались лунные блики, рисуя на ее лице причудливые узоры. Она, наконец, отпустила мою руку, отшатнулась на шаг, словно испугавшись собственной дерзости, и глубоко вздохнула, глядя на меня в темноте своими огромными, сияющими в полумраке глазами.

Теперь мы были одни. И ей нужно было мне что-то сказать. Что-то важное. И я был готов слушать…