Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 24

Глава 24

Генералы по очереди отчитались о потерях, количестве убитых и захваченных мятежников, освобожденных территориях. Цифры были ужасающими. Тысячи убитых, десятки уничтоженных исторических зданий. Экономический ущерб, который предстояло оценивать и восполнять годами.

— Все крупные очаги сопротивления ликвидированы, Ваше Величество, — подвел итог генерал Седой. — Город под нашим полным контролем. Комендантский час установлен. Зачистка последних незначительных очагов сопротивления закончится в течение дня.

Я кивнул, глядя на карту. Багровых пятен на ней не осталось. Только ровный, серый цвет контроля Империи.

— Жрецы?

— Верховные жрецы основных культов уничтожены, — доложил офицер Тайного приказа. — Остальные либо захвачены, либо убиты. Мы начинаем зачистку их подпольной сети.

Я перевел взгляд на Бестужева.

— Князь. Вы все это слышите?

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь пустота.

— Слышу, Ваше Величество.

— Это — цена проявленной вами слабости, — сказал я тихо. — Цена вашего компромисса. Посмотрите на ваш город. На ваше наследие. Все эти мертвые на вашей совести. Если бы не вы, многих потерь можно было бы избежать. Теперь живите с этим.

Он ничего не ответил. Просто опустил голову.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Москва была усмирена. Ужасной ценой, но порядок восстановлен. Один из многих очагов восстания в империи был потушен. Но я знал — это не конец. Лишь передышка. Пока существует сама возможность инакомыслия, пока есть те, кто готов воспользоваться слабостью, войны продолжатся. А я… Я стану тем огнем, что будет их выжигать. Снова и снова. До самого конца…

Воздух в кабинете князя Бестужева все еще пах дымом и страхом, смешанным с дорогим парфюмом, которым тот тщетно пытался заглушить смрад реальности.

Я стоял у огромного окна, глядя на дымящиеся руины центрального района Москвы. Рассвет окрасил небо в грязно-розовые тона, но он не принес облегчения. Лишь высветил масштабы разрушений: черные скелеты зданий, оплавленные улицы, едва различимые в утренней дымке силуэты танков на перекрестках. Город был усмирен. Но такой ценой, от величины которой скрипели зубы.

За моей спиной, уткнувшись взглядом в узор персидского ковра, стоял виновник этого торжества хаоса. Князь Бестужев. Его дорогой кафтан был помят, руки слегка дрожали. Он ждал приговора. И я вынес его. Скрипя зубами, чувствуя, как гнев и холодная политическая необходимость ведут во мне свою немую войну.

— Встань, — бросил я, не оборачиваясь.

За спиной послышался осторожный шорох. С трудом оторвав взгляд от зрелища за окном, я, наконец, посмотрел на него. И увидел в глазах князя отчаянную надежду. Надежду на то, что связи его дочери и его статус еще смогут его спасти.

— Ты остаешься наместником в Москве, Бестужев, — произнес я, и каждое слово давалось мне с трудом, будто я глотал битое стекло. — Только потому, что заменить тебя в данный момент некем. Быстрая смена власти в разгромленном городе — это повод для нового хаоса.

Он попытался что-то сказать, поблагодарить, может быть, но хватило одного моего взгляда, и слова застряли у него в горле.

— Но знай, — продолжал я, подходя к нему так близко, что он невольно отпрянул. — Отныне ты — марионетка. Каждое твое решение будет проходить через моих людей. Каждый твой шаг — под наблюдением Приказа. Твой штаб будет очищен от твоих подпевал и заполнен моими офицерами. Ты будешь подписывать то, что тебе подкладывают, и произносить то, что тебе пишут.

Я видел, как по его лицу ползет унижение, смешанное с животным облегчением. Он был жив. Пока что.

— И запомни раз и навсегда, — мой голос упал до смертельно опасного шепота. — Если здесь, в Москве, повторится нечто подобное, если я услышу хотя бы намек на новый бунт… Тебя ждет не отставка. Тебя ждет арест, суд за государственную измену, а затем — либо пожизненная ссылка в ледяные шахты Урала, где ты сгниешь за полгода, либо публичная казнь на этой самой площади. Выбор будет за мной. Понял?

Он закивал с такой силой, что, казалось, вот-вот свернет себе шею.

— П-понял, Ваше Величество! Клянусь, я… Я исправлюсь!

— Не клянись. Просто не ошибись снова, — отрезал я и, развернувшись, вышел из кабинета, оставив его одного с его страхом и унижением.

Да, я помнил. Помнил, что это отец Арины. Девушки с умным, пронзительным взглядом, которая стала моими глазами и ушами в грязном, но жизненно важном преступном мире Нижнего города. Она рисковала ради меня, ее преданность не вызывала сомнений. И где-то в глубине души, в том уголке, что еще не был выжжен дотла государственной необходимостью, шевелилось что-то неприятное, колючее. Я причинял боль отцу женщины, которая была ко мне не просто лояльна. Но спускать такую некомпетентность было нельзя. Никакие личные связи не могли стать индульгенцией на развал Империи. Милосердие к одному — жестокость по отношению к миллионам. Этот урок история преподавала слишком много раз.

Решив самые неотложные московские вопросы, отдав последние распоряжения генералу Седому и офицерам Приказа, я направился обратно в аэропорт. Мой самолет, заправленный и готовый к вылету, стоял на том же месте, словно я и не покидал его. Только теперь на его крыльях и фюзеляже виднелись темные подпалины и следы пепла.

Путь в Новгород был похож на тяжелый, беспокойный сон. Я откинулся в кресле, закрыв глаза, но за опущенными веками меня преследовали образы — вспышки магических разрядов, искаженные ужасом лица, плавящийся камень, пустота в глазах Бестужева.

Физическая усталость давила на плечи свинцовой мантией. Я хотел спать так, как, вероятно, не хотел никогда — выключиться, провалиться в бездну небытия хотя бы на несколько часов. Но даже мысль о сне была роскошью. Потому что дел было невпроворот.

Самолет тряхнуло на посадке, и я открыл глаза. За иллюминатором проплывали знакомые очертания новгородского аэродрома. Серая, низкая облачность, характерная для этих мест, нависала над землей. Здесь не пахло гарью. Здесь пахло влажным воздухом, хвойными лесами и… порядком. Тем самым порядком, за который я боролся и который сам же вынужден был нарушать в Москве, устроив кровавую баню.

Машина уже ждала. Отказавшись даже от получасового отдыха, я велел ехать прямиком во дворец. Пока кортеж мчался по почти пустым в этот ранний час проспектам Новгорода, я листал на планшете сводки, которые успели поступить за ночь.

Ситуация в Стамбуле продолжала накаляться. Совет визирей вызывал нашего посла на ковер. Хорошо, что не только нашего — кажется, они начали трясти всех. В западных столицах собирались экстренные совещания.

— Все люди, которых вы пожелали видеть, уже собрались в зале совещаний и ждут только вас, Ваше Величество, — доложил офицер связи, сидевший на переднем сиденье.

— Что ж, — пробормотал я про себя, глядя на мелькающие за стеклом строгие гранитные здания столицы. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.

Кортеж с ревом въехал в ворота Императорского дворца — циклопического сооружения из стекла, стали и черного мрамора, символа моей власти.

Широкие коридоры были привычно пустынны, меня встречала лишь редкая охрана, застывшая по стойке «смирно» при моем появлении. Гулкий стук моих сапог по отполированному до зеркального блеска полу отдавался в висках монотонным, набатным звоном. Я быстро шел, чувствуя, как остатки усталости отступают перед надвигающейся бурей новых проблем.

Мысленно я уже прикидывал план действий. Первое — Стамбул. Что мы получили, а что потеряли.

Второе — Москва. Нужно было запустить механизм восстановления, но так, чтобы это не выглядело как слабость. Жесткий контроль, пропаганда, показательные процессы над уцелевшими зачинщиками. И постоянный мониторинг Бестужева.

Третье… София. Ее образ, такой яркий и чистый всего сутки назад, теперь казался призрачным, далеким сном. Я сжал кулаки. Нет, я не позволю этому затянуться! Как только появится хоть малейшая возможность, я…

Двери в зал совещаний, огромные, дубовые, с бронзовыми гербами Империи, распахнулись передо мной. Воздух внутри был густым от застывшего напряжения и запаха старой бумаги, дорогого кофе и усталости. За длинным столом из черного дерева сидели все, кого я приказал собрать: военные в парадной форме, министры в строгих костюмах, главы спецслужб с каменными лицами. Все они встали при моем появлении.

Их взгляды были тяжелыми, полными ожидания, тревоги, а у кого-то — и страха. Они знали о Москве. Они слышали о Стамбуле. Они ждали, каким я вернусь. Сохранившим рассудок? Обезумевшим от гнева? Сломленным?

Я прошел к своему креслу во главе стола, но не сел. Обвел их взглядом — медленным, оценивающим. В зале стояла абсолютная тишина.

— Садитесь, — сказал я, и мой голос, хриплый от усталости, прозвучал громко в этой тишине. — Начнем с Османской Империи. Я кратко расскажу о том, что видел своими глазами, и послушаю ваши выводы.

Буря начиналась. И в ее центре, как всегда, был я. Мстислав. Император. Гнев Божий и карающий меч своей страны. И не было у меня права на усталость.

…Стамбул буквально встал на уши. Я рассказывал об этом, глядя на офицеров генерального штаба и Высших чинов Приказа Тайных дел. Толпы, высыпавшие на улицы, ярость, направленная уже не на далекую Россию, а на вчерашних союзников. Посольства Фракии, Саксонии и Нормандии были разгромлены разъяренной толпой и янычарами еще до полудня. Дипломатов, тех, кого не успели вывезти, растерзали на улицах. Османская империя, эта громадная, но уже дряхлеющая машина, получила удар в самое сердце. И удар этот был нанесен якобы рукой тех, кого в Стамбуле считали друзьями.

Валиде-султан, мать покойного, понимая, что династия висит на волоске, бежала, прихватив казну и нескольких беременных потенциальными наследниками наложниц. Великий визирь заперся у себя, пытаясь сохранить собственную голову.

Османская государственность, и без того шаткая, рухнула в одночасье. Не стало султана. Не стало центра власти. Наследников нет. Началась кровавая бойня за престол, в которую с удовольствием полезли все паши и беи, имеющие хоть какую-то армию.

Тройственный союз был в шоке. Их ближневосточная стратегия, выстроенная годами, рассыпалась в прах. Их главный козырь против нас был не просто бит — он был обращен против них же. Теперь Фракии, Саксонии и Нормандии предстояло не нападать на Россию, а спасать свои позиции в регионе и отбиваться от обвинений в самом гнусном преступлении, какое только можно представить — цареубийстве…

Совещание длилось почти пять часов, но выводами я остался более чем доволен. У нас все получилось. Попрощавшись со всеми, отправился к себе — мне необходим был отдых.

Покинув зал совещаний, я медленно выпрямился, прошелся по пустынному коридору. В груди вместо тяжести возникло странное, почти непривычное чувство. Облегчение? Триумф? Нет. Скорее, холодное, безрадостное удовлетворение хирурга, который провел рискованнейшую операцию и спас пациента, пусть и ценой ампутации.

Выводы, которые я сделал, выслушав окончательный доклад, были самыми оптимистичными за последние годы. Российская империя выиграла себе не просто передышку. Мы выиграли годы. Годы спокойствия на западных границах. Годы, когда Тройственный союз будет занят разборками с османами и выяснением отношений между собой. Годы, когда нам не придется опасаться удара в спину.

А это значит… Это значит, что теперь мы можем спокойно, методично и со всей мощью заняться другим, не менее опасным и гораздо более наглым противником. Империей Цинь.

Мысль о них заставила мои пальцы непроизвольно сжаться в кулаки. Пока мы были заняты на западе и юге, пока тушили пожар в Москве, дракон на востоке совсем обнаглел. Их войска мелкими, но настойчивыми группами постоянно нарушали границу, их дипломаты все чаще позволяли себе вызывающие, оскорбительные ноты, их купцы вели откровенно контрабандную деятельность, их маги-алхимики проводили подозрительные ритуалы в приграничных районах, иссушая почву и насылая болезни на наш скот. Они лезли на наши земли, как саранча, исподволь, понемногу, но неуклонно. Они чувствовали нашу временную слабость и пользовались ею.

Теперь эта слабость исчезла. Теперь у нас были развязаны руки.

Я дошел до своих покоев и распахнул дверь. В гостиной, у камина, в кресле-качалке сидела Вега. Она не спала, ждала. В ее руках был длинный кинжал, который она ритмично, почти медитативно точила о специальный брусок. Шипящий, скребущий звук был единственным, что нарушало тишину.

Она подняла на меня глаза — вопрошающие, внимательные.

— Ну?

— Стамбул, — сказал я, снимая с себя мундир и бросая его на спинку стула. — Все получилось. Да и не могло быть иначе. Султан сдох, в империи османов смута, Тройственный союз на грани распада.

Я коротко пересказал ей суть. Она слушала, не перебивая, лишь бровь ее чуть дрогнула, когда я дошел до части с подброшенными уликами.

— Жестоко, — произнесла она, наконец, возвращаясь к своему занятию. — Но эффективно.

— Да, — согласился я, подходя к бару и наливая себе стакан чистой, ледяной воды. — Теперь у нас есть время. И мы его используем.

— Цинь? — угадала она.

— Цинь, — подтвердил я, делая глоток. Вода была прохладной, она очищала горло, но не могла смыть привкус крови и пепла, что преследовал меня уже который день. — Они слишком долго вели себя, как хозяева на нашей земле. Пора напомнить им, где проходит граница. А возможно, и отодвинуть ее. За счет их территорий.

Я подошел к огромной, на всю стену, карте Империи. Мой взгляд скользнул от еще не остывшей Москвы к неспокойному Кавказу, от Стамбула, отмеченного теперь алым крестом завершенной операции, и пополз дальше на восток. К бескрайним сибирским просторам, к Амуру, к Уссурийскому краю. К тем территориям, на которые все наглее зарился дракон.

— Они думали, что мы связаны. Они ошиблись. Теперь мы покажем им, что значит гнев России. Полностью. Без отвлечения на другие фронты.

Я повернулся к Веге. В ее глазах вспыхнул тот самый, знакомый хищный огонек.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро. Сперва нужно привести в чувство Москву, залатать дыры, оставленные этой смутой. Укрепить тыл. А затем… — я посмотрел на карту, на восточные рубежи, — затем мы перейдем от обороны к наступлению. Империя Цинь давно просила урока. Мы его предоставим.

Она медленно вложила заточенный клинок в ножны за спиной. Звук был тихим, но зловещим, словно щелчок взведенного курка.

— Я готова.

Я знал, что готова. Как всегда. Моя тень. Мой клинок.

Подойдя к окну, я распахнул створки. На Новгород медленно спускался вечер. Воздух был свеж и прохладен. Где-то там, за тысячу верст, полыхал Стамбул, рушилась империя. Где-то тут, за стеной, томился в своем кабинете Бестужев. А на востоке, за следующими горами и реками, ждал свой час новый враг.

Но впервые за долгое время я чувствовал не тяжесть груза, а твердую почву под ногами. Путь вперед был ясен. И он вел на восток. К войне, которая будет уже не оборонительной, а завоевательной. К войне, которая должна была навсегда отбить у дракона охоту смотреть в сторону русских земель.

Я сделал глубокий вдох. Усталость никуда не делась, но теперь она была терпимой. Теперь у нее был смысл. И цель.

— Принеси мне досье на командующего восточным военным округом, — не оборачиваясь, сказал я Веге. — И все, что есть по последним провокациям циньцев на Амуре. Пора начинать готовиться. Хотя… — я протяжно зевнул, — давай позже. Иначе я просто рухну от усталости. Мне надо поспать. Все переносим на утро…

Война с Османской империей была отменена. Но для Империи Российской война — состояние перманентное. Она лишь меняет фронты и названия врагов. И я, Мстислав, был ее вечным главнокомандующим. Ее мозгом. Ее волей. И ее карающим мечом.