Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 12

Глава 12

Воздух вокруг меня затрепетал. Я оттолкнулся от земли, и степь ушла из-под ног. Не с той яростью, как на полигоне, а с трудом, с надрывом. Я не летел — я пробивался сквозь воздух, как пуля через плотную среду. Ветер свистел в ушах, вырывая слезы из глаз. Внизу проплывали жалкие домишки Аштара — станции, на которую должен был прибыть мой поезд, потом — бескрайние, желто-коричневые просторы степи, прочерченные лентой железной дороги.

Я летел, стиснув зубы, чувствуя, как моя сила тает с каждой секундой. Час. Максимум еще час такого полета — и я рухну вниз. Но мне не нужен был целый час. Просто требовалось опередить поезд, уйти с глаз долой.

Я миновал одну станцию, потом другую. Тело начало предательски дрожать, в глазах потемнело. Хватит. Пора.

Начал плавно снижаться, выбирая место на самой окраине очередного населенного пункта, чуть побольше Аштара, можно сказать, его брата-близнеца — Ашрана. Приземлился я неуклюже, спотыкаясь, едва не падая, в клубах поднятой пыли на пустыре за последними глинобитными домиками. Ноги подкосились, и я рухнул на колени, тяжело дыша. Пахло полынью, пылью и моим собственным потом. Силы были исчерпаны до дна. Но первый этап был пройден.

Теперь — вторая личина. Всегда имей запасную маску. Это правило вдолбил в меня Разумовский бесконечными повторениями одного и того же. Пора оживить Вано Сванидзе.

Я побрел к центру городка, нашел захудалое кафе с тусклой вывеской «Чайхана». Заказал крепчайший чай и, сославшись на необходимость умыться, заперся в крошечной, вонючей уборной. Глядя в затертое, пятнистое зеркало на отражение бледного, изможденного лица чиновника Черемушкина, я снова обратился к телолепке.

На этот раз изменения были иными. Кости лица сдвинулись, делая его более скуластым, нос — с легкой горбинкой. Кожа приняла смуглый, оливковый оттенок. Прямые волосы стали черными и вьющимися, в уголках глаз и губ проступили характерные морщинки — следы южного солнца и не самой честной торговли.

Я улыбнулся, и улыбка получилась быстрой, бойкой, с хитринкой. Вано Сванидзе. Мелкий делец, торговец пряностями, представитель грузинской фирмы «Аджари». Этот образ не выдержал бы проверки на границе, но для покупки билета на поезд и путешествия через несколько губерний — сгодится.

Расплатившись за чай — хозяин даже не обратил внимания, что перед ним совсем не тот, кто делал заказ, — я вышел на улицу уже другим человеком. Походка стала более развязной, в кармане пальцы щелкали четками, которых там секунду назад не было.

Я нашел такси — старенький, проржавевший автомобиль — и бойким, с легким кавказским акцентом голосом велел везти себя на вокзал.

— На Владикавказский, брат, побыстрей! Дело горит! — бросил я водителю, и тот, покосившись на мой новый облик, лишь кивнул.

На вокзале Ашрана было немногим оживленнее, чем на предыдущей станции. Я купил билет на проходящий поезд «Элиста — Владикавказ». Плацкарт. Никаких купе. Чем меньше внимания, тем лучше.

Когда поезд, лязгая и грохоча, подошел к платформе, я влился в толпу таких же, как я, замученных дорогой людей. Запах дешевого табака, лука, пота и жареных пирожков ударил в нос. В плацкартном вагоне царил свой, шумный и бесцеремонный, мирок. Кто-то ругался из-за мест, дети бегали по проходу, крикливые бабушки раскладывали на столиках незамысловатую еду.

Я нашел свою полку — верхнюю, в самом углу. Скинул потрепанный чемоданчик с минимальным набором путешественника, который я хранил в перстне — увы, много там не помещалось, но мне и не было нужно. Хватало единственной вещи, дополнившей образ. Не раздеваясь, взобрался наверх. Снизу доносились голоса, смех, споры. Но для меня это звучало уже просто фоновым шумом. Белым шумом, под который можно забыться.

Я отвернулся к стене, закрыл глаза и… отпустил все. Напряжение последних суток, боль от ран, тяжесть магии, горечь обмана — все это утонуло в накатившей волне абсолютной, животной усталости. Мне было все равно на непрекращающийся гул голосов, на запахи, на неудобство полки. Мое тело, доведенное до предела, требовало своего.

И я погрузился в сон. Глухой, беспробудный, без сновидений. Как камень, брошенный на дно глубокого колодца. Впереди был долгий путь до Владикавказа, а там — новые опасности, новые маски. Но сейчас, на этой качающейся верхней полке, под аккомпанемент колес и людского гомона, у меня была лишь одна задача — спать.

Сон был подобен каменной глыбе, в которую я превратился, — тяжелый, глухой, без сновидений и тревог. Мое измученное тело взяло свое, вырубив сознание на все время, пока поезд, поскрипывая и покачиваясь, тащил нас через бескрайние степи и предгорья. Я не слышал ни ночных разговоров, ни храпа соседей, ни плача детей. Я был мертв для мира, и это было блаженством.

Меня разбудил не резкий звук, а внезапная тишина и прекращение движения. Глухой удар в тормоза, последний вздох пара, и наступила оглушительная, оттого странная тишина. Я лежал с открытыми глазами, несколько секунд, будучи не в силах пошевелиться, приходя в себя. Тело ныло, но уже не так остро, как раньше, чудовищная усталость отступила, оставив после себя просто глубокое изнеможение. Силы потихоньку возвращались.

С верхней полки открывался вид на просыпающийся вагон. Люди, помятые, невыспавшиеся, копошились, собирая свои узлы и чемоданы. Никто не обращал на меня внимания — я был всего еще одним сонным пассажиром в плацкарте. Сонно потянувшись, заставив мышцы работать, я сполз вниз, натянул на себя пиджак и, не глядя по сторонам, пошел к выходу, растворяясь в толпе.

Вокзал Владикавказа встретил меня шквалом ощущений после затхлой полутьмы вагона. Яркое, уже по-южному горячее солнце ударило в глаза. Воздух, густой и звонкий, был наполнен гомоном десятков голосов, криками носильщиков, рокотом двигателей и оглушительными объявлениями из динамиков. И запахи… Пахло жареными лепешками, спелыми фруктами, кофе и выхлопными газами — густой, жизненный коктейль большого кавказского города.

Я почувствовал звериный голод, скручивающий желудок. Последний раз я ел целую вечность назад. Недолго думая, я зашел в первое же привокзальное кафе — заведение с липкими столиками и яркими неоновыми вывесками. Заказал двойную порцию пирогов с мясом и крепчайший кофе. Пока ел, наблюдал за городом в окно.

Владикавказ был странным гибридом. Старая каменная архитектура с лепниной и ажурными балконами соседствовала с современными стеклобетонными коробками. Но была и третья, магическая составляющая. По небу, кроме голубей, проносились небольшие частные и жутко дорогие маголеты, оставляя за собой серебристые следы эфира. Фонарные столбы были не просто железными, а живыми, сплетенными из светящейся лозы, что росла прямо из асфальта. Над входом в один из банков висел огромный магический глобус, где вместо стран переливались потоки финансовых энергий.

Это все была не та древняя, природная магия, что жила во мне, а нечто иное — городская, технологичная, прирученная. Интересно, но не для меня. Я здесь проездом.

Расплатившись, я побродил по центру еще час, просто чтобы сбить со следа возможных преследователей. Купил у уличного торговца пару бутылок местного лимонада, надел темные очки. Я был просто одним из сотен тысяч приезжих.

Затем направился на автобусный вокзал. Мой путь лежал в Грузию, но пересекать границу официально с этим паспортом я не собирался. В небольшой приграничной деревушке, до которой можно было добраться автобусом, я планировал сойти, отойти в сторону и снова воспользоваться крыльями. Короткий, но быстрый перелет через горы — и я в Тифлисе. Рискованный маневр, но куда безопаснее, чем оставлять след в пограничных базах данных.

Следующая остановка — Тифлис. Здесь меня ждала главная трансформация. В камере хранения на грузинском вокзале меня ждал новый комплект документов и одежды. Исчезнув в туалетной кабине Вано Сванидзе, я вышел оттуда через десять минут другим человеком.

Теперь я был Жан-Пьером Делакроа, младшим торговым атташе посольства Фракии в Османской империи. Костюм отличного покроя, легкая вальяжная небритость, чемодан — дорогой, из натуральной кожи, наполненный бессмысленными бумагами, и безупречные, подлинные на сто процентов документы, изготовленные лучшими мастерами Приказа Тайных Дел. Эту личину нужно было не скрывать, а, наоборот, засветить. Чем больше людей, особенно османских пограничников, видели бы мое лицо и сканировали мои документы, тем прочнее стала бы моя легенда.

Перелет из Тифлиса в Стамбул на обычном пассажирском самолете прошел как по нотам. Я миновал таможню с безразличным видом уставшего дипломата. Чиновник в османской форме долго и придирчиво изучал мой паспорт, сверял с базой данных, но подделка была безупречной. Он что-то пробормотал на своем языке, кивнул и поставил заветный штамп. Никаких вопросов. Никаких подозрений. Я был просто одним из сотни иностранных чиновников, ежедневно прибывающих в столицу султана.

И вот он, аэропорт имени Султана Ахмеда. Воздух здесь был другим — густым, пряным, с примесью морской соли, восточных благовоний и чего-то чужого, враждебного. Разговоры вокруг велись на непонятном языке, письмена на вывесках были загадочными и витиеватыми. Я стоял под огромным куполом терминала, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я достиг логова зверя.

Ничего не выражая лицом, я вышел на улицу, к стоянке такси. Яркое солнце Османской империи слепило глаза. Поймал взгляд одного из водителей, сидевшего в стареньком, но начищенном автомобиле.

— В город, эфенди? — спросил он на ломаном франкском языке.

Я кивнул, открыл дверь и опустился на порядком протертое сиденье.

— Да. В город.

Номер в гостинице «Пера Палас» был воплощением восточной роскоши, призванной ошеломить и усыпить бдительность заезжего европейца. Резные деревянные панели, низкие диваны, заваленные шелковыми подушками, узорчатые ковры, поглощавшие любой звук, и ажурные мушараби на окнах, сквозь которые в комнату струился рассеянный золотистый свет. Воздух был густым от аромата розовой воды и сандала.

Я стоял посреди этой искусственной, душной сказки, чувствуя себя диким зверем, запертым в золоченой клетке. Каждая частичка моего существа, каждая затянувшаяся рана и каждый уставший мускул кричали о необходимости сна, о неподвижности. Но отдыхать было рано. До начала операции оставалось двое суток. Сорок восемь часов, которые я должен был использовать с максимальной пользой.

Сбросив с себя тесный фракийский костюм и облачившись в более простую, но добротную одежду местного покроя, не привлекающую излишнего внимания, я вышел на улицы Стамбула.

Столица Османской империи обрушилась на меня подобно лавине. Она была полной противоположностью чопорному, холодному Новгороду. Город не просто шумел — он ревел, пел, стонал и смеялся одновременно. Крики уличных торговцев, сливавшиеся в единый, неумолчный гимн коммерции. Звон трамваев, пробивающийся сквозь гул тысяч голосов. Пронзительные возгласы муэдзинов, призывающих на молитву, которые тут же тонули в музыке, доносящейся из многочисленных кафе.

Уличный воздух был густой, как бульон, и его можно было пробовать на вкус: сладкая пахлава, острый кофе с кардамоном, дым кальяна, аромат жареного мяса, морской бриз, несущий с собой запах рыбы и водорослей, и под всем этим — вездесущая едкая пыль и тонкие нотки человеческого пота.

Мне… нравилось. Нравилась эта кипящая, неудержимая жизненная сила. Бесчисленные кафе, где мужчины всех возрастов, от юнцов до седых старцев, сидели над крошечными чашечками кофе, ведя неторопливые беседы или просто наблюдая за прохожими. Магазины, где вперемешку лежали древние ковры и дешевые безделушки для туристов. Базары, настоящие города в городе, где в лабиринтах узких улочек под пологами из брезента можно было купить что угодно — от пряностей, насыпанных разноцветными горками, от которых слезились глаза, до изящного, но смертоносного оружия.

Я бродил по этим улочкам, позволяя потоку людей нести себя. Величественные особняки османской знати с их стрельчатыми окнами и высокими, окруженными решетками стенами, соседствовали с убогими глинобитными трущобами, налепленными друг на друга, как ласточкины гнезда. Перенаселение было видно невооруженным глазом. Богатство и нищета жили здесь бок о бок, не замечая друг друга, и это рождало странное, напряженное электричество в воздухе. Город был прекрасен, как ядовитая орхидея, и так же опасен.

Я изучал его не как турист, а как хищник, высматривающий слабое место в стаде. Я прокладывал маршруты в памяти, отмечал узкие переулки, тупики, оживленные площади, где можно было раствориться, и безлюдные набережные. Я запоминал расположение казарм, полицейских участков, наблюдал за ритмом жизни города. Но при этом тщательно следил за тем, чтобы не приближаться к дворцу Топкапы, тому самому сердцу империи, куда мне предстояло проникнуть. Слишком рано. Слишком опасно. Его мрачные, неприступные стены и золоченые решетки я рассмотрел лишь издалека, с противоположного берега Золотого Рога, чувствуя на себе его тяжелый, немой взгляд.

У меня была иная цель на эти два дня. Не султан. Пока нет. Моей мишенью были те, кто вдохнул в него смелость для войны. Те, кто стоял за его спиной, подзуживая и снабжая золотом. Послы Тройственного союза. Именно их я хотел увидеть своими глазами.

Их передвижения, распорядок дня, маршруты — все это было у меня в голове, выучено наизусть еще в Новгороде по отчетам разведки. Но бумага — это одно. А живой, дышащий враг — совсем другое. Мне нужно было прочувствовать их ауру, уловить их привычки, увидеть их охрану не на схеме, а в реальности.

Первым на моем пути оказался посол Фракии. Его резиденция располагалась в одном из самых фешенебельных районов, в окружении таких же вычурных, европейского стиля особняков. Я устроился в маленьком кафе напротив, заказал кофе и растянул одну чашку на час. Я наблюдал, как у ворот сменяется караул — не османские янычары, а свои, фракийские гвардейцы в синих мундирах с лилиями. Высоченные, надменные, с бесстрастными лицами. Я видел, как к воротам подкатила машина, и из нее вышел сам посол — тот самый упитанный, нарумяненный господин, что так сладко лгал мне на коронации. Он что-то буркнул секретарю и скрылся за дверью.

«Спи, милый друг, — подумал я, медленно потягивая гущу со дна. — Спи последние спокойные ночи».

Следующим был посол Нормандской империи. Его дворец оказался настоящей крепостью, обнесенной высокой стеной, увенчанной колючей проволокой с едва заметным магическим свечением. Охрану можно было рассмотреть невооруженным глазом — маги-чародеи в серых плащах, стоявшие недвижимо, как статуи, по всему периметру.

Я прошелся по соседней улице, делая вид, что рассматриваю витрины ювелирных лавок, а сам краем глаза отмечал расположение постов, частоту патрулей. Через главные ворота выехал кортеж — бронированные автомобили под флагами с имперским орлом Нормандии. Затонированные стекла не позволили разглядеть пассажира, но я был уверен — это он.

«Строишь козни, ваше превосходительство? — мысленно улыбнулся я. — Скоро ваши козни обернутся против вас самих».

И, наконец, посольство Саксонии. Оно располагалось в старом, но прочном здании, напоминавшем скорее банк или министерство. Все строго, функционально, без излишеств. Саксонцы — на бумаге вассалы Германского королевства, а по факту ее настоящие правители. Я просидел полдня в сквере неподалеку, читая местную газету и наблюдая за входом. Здесь царила иная атмосфера — не барская лень фракийцев и не параноидальная закрытость нормандцев, а деловая, методичная активность. Курьеры, чиновники, военные в скромной, но качественной форме. И сам посол появился пешком, в сопровождении лишь двух телохранителей, с туго набитым портфелем в руке. Деловитый, неброский, но оттого не менее опасный.

«Расчетливый карлик, — оценил я его. — Ты, наверное, считаешь себя самым умным? Посмотрим».

Они все были здесь. Все те, чья алчность и страх перед растущей мощью России толкали эту огромную империю на войну с моей страной. Они думали, что играют в большую политику, что они в безопасности за стенами своих посольств. Они думали, что молодой русский император далеко, и ему сейчас не до них.

Ошибка. Смертельная. Скоро вы умрете, и ваша смерть сослужит службу империи. Моей империи.