Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 13

Глава 13

Гуляя по шумным, ярким улицам Стамбула, вдыхая его пьянящий и ядовитый воздух, я чувствовал, как во мне закипает знакомая, холодная ярость. Она была тише, чем та, что рвалась наружу в бою с мертвяками. Глубже. Терпеливее. Это была ярость хищника, выслеживающего добычу.

Они об этом горько пожалеют. Возможно, не завтра и не послезавтра. Возможно, они даже не узнают, откуда пришел удар. Но он придет. И Тройственный союз лишится своих самых искусных интриганов. Они мутят воду в чужом пруду, надеясь выловить золотых рыбок. Но они не знают, что в этом пруду проснулся голодный сом, и он сожрет их вместе с их приманкой.

Я свернул с оживленного проспекта в темный, почти безлюдный переулок, прислонился к прохладной каменной стене и закурил. Пламя зажигалки осветило на мгновение мое лицо — лицо Жана-Пьера Делакроа, за которым скрывалась стальная маска Мстислава. Я сделал последнюю затяжку — мерзость, но этот урод курил, и швырнул окурок в лужу.

Двух дней было более чем достаточно. Я все увидел. Теперь пора было возвращаться в свою золоченую клетку в «Пера Палас» и готовиться. Приближалась ночь. А в ночи всегда охотятся хищники.

Особняк посла Нормандии. Сутки спустя.

Кабинет нормандского посла, графа Мориса, был воплощением холодной, милитаристской эстетики его империи. Помпезного османского шика здесь не было и в помине. Стены из темного полированного дуба, лишенные украшений, если не считать гигантской карты Европы с жирными багровыми линиями предполагаемых территориальных приобретений. Мебель — массивная, строгих геометрических форм, словно выточенная для штаба полевой операции. В воздухе витал запах дорогой кожи, латунной политуры и легкий, едва уловимый аромат оружейной смазки. Даже камин, в котором весело потрескивали сухие поленья, не мог рассеять ощущение леденящего холода, исходившего от хозяина кабинета.

За массивным столом, напоминающим плаху, сидели трое мужчин. Союзники. По бумагам.

Граф Морис, собственно, сам хозяин дома, откинулся в своем кожаном кресле, напоминающем трон. Высокий, сухопарый, с лицом, высеченным из гранита, и коротко подстриженными седыми волосами. Его пальцы с идеально подстриженными ногтями медленно барабанили по столешнице. Холодные, голубые, как альпийские озера, глаза безразлично скользили по собеседникам, но в их глубине таилось презрение.

Напротив него, весь розовый и взволнованный, сидел посол Фракии, герцог Филипп де Савари. Его тучное тело, казалось, вот-вот разорвет швы бархатного малинового камзола. Он то и дело нервно поправлял кружевное жабо, потягивал из хрустального бокала густое сладкое вино, словно пытаясь смыть им неприятный осадок от этого собрания.

И, наконец, посол Саксонии, барон Отто фон Клейст. Этот сидел прямо, даже неестественно прямо, положив свои короткие, цепкие руки на стол ладонями вниз. Его лицо с топорщащейся щеточкой усов и острым, как лезвие бритвы, подбородком, казалось бледной маской, но жилки на висках бешено пульсировали, выдавая сдерживаемую ярость. На его сюртуке, скромном, но безупречно сшитом, не было ни складочки, ни пылинки.

Повод для встречи был формальным — координация усилий по давлению на султана Махмуда, дабы тот окончательно утвердил план весеннего наступления на Россию. Но настоящая причина витала в воздухе, густая и ядовитая, как смог над фабричными трубами Дрездена. Доверие, этот хрупкий фарфор в дипломатии, было разбито вдребезги.

— Итак, господа, — начал Морис, его голос был ровным и металлическим, как скольжение штыка в ножнах. — Султан колеблется. Наши… совместные дары, похоже, потеряли свою сладость. Он требует новых гарантий. Конкретных. Военных.

— Гарантий? — фыркнул де Савари, отставляя бокал. — Он требует целый флот у своих берегов для «защиты» от русских! Это же смешно! Мы и так оплачиваем половину его армии!

— Мы оплачиваем, герцог? — мягко, почти шепотом, вступил в разговор фон Клейст. Его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, уставились на Мориса. — Или это Нормандская империя и Фракия оплачивают свои собственные интересы, забыв уведомить об этом своего саксонского союзника?

В кабинете повисла звенящая тишина. Морис перестал барабанить пальцами. Де Савари замер с бокалом на полпути ко рту.

— Не понимаю, о чем вы, барон, — холодно парировал граф.

— О? — фон Клейст медленно, с наслаждением, словно сдирая присохшую повязку с раны ненавистного врага, достал из внутреннего кармана сложенный листок бумаги. — Тогда, возможно, вы поясните это? Донесение вашего же министра финансов, любезно перехваченное моими… агентами. Где черным по белому расписано, как средства, выделенные на «общее дело», оседают на тайных счетах в банках Генуи. Для финансирования… как это сказано?.. «Альтернативных сценариев в Прибалтике». Без нашего ведома, граф. Без ведома Саксонии.

Он швырнул документ на середину стола. Бумага приземлилась с тихим шуршанием, которое прозвучало громче выстрела.

Де Савари нахмурился, брезгливо посмотрев на бумагу. Морис даже бровью не повел, но его взгляд стал таким острым, что, казалось, мог пронзить сталь.

— Вы шпионите за нами, барон? — его голос оставался спокойным, но в нем зазвучала сталь.

— А вы за мной — нет? — парировал фон Клейст, и его улыбка была оскалом. — Мы союзники, не так ли? Союзники доверяют друг другу. Или, по крайней мере, делятся добычей. А вы… Вы ведете свою игру. Двойную игру. Вы хотите оттяпать кусок пожирнее, оставив Саксонии роль пушечного мяса на русском фронте.

— Это возмутительно! — вскричал де Савари, вскакивая. Его лицо стало багровым. — Вы смеете обвинять нас в двуличии? А ваши тайные переговоры с австрийцами о разделе Баварии? Мы ведь тоже не слепые!

— Это не имеет отношения к делу! — взрычал фон Клейст, тоже поднимаясь. Его аккуратная маска рассыпалась, обнажив звериный оскал. — Мы говорим о вашем предательстве! Вы лили мне в уши сладкие речи о братстве, а сами готовили нож в спину моей страны!

— Предательство? — Морис медленно поднялся во весь свой немалый рост. Его тень гигантской грозовой тучей легла на стол. — Вы, саксонцы, сами мастера по этой части! Вспомните Семилетнюю войну! Кто тогда переметнулся к пруссакам в самый критический момент?

— Это было сто лет назад! — закричал фон Клейст, ударяя кулаком по столу. Хрустальная чернильница подпрыгнула и зазвенела. — А это — сейчас! Вы воры и лицемеры!

— А вы — жадный карлик, который хочет урвать больше, чем может проглотить! — парировал де Савари, забыв о своем благородстве.

Кабинет превратился в арену. Взаимные упреки, старые, покрытые пылью веков обиды, вырвались на свободу, как джинн из бутылки. Они кричали, перебивая друг друга, их лица исказились гримасами ненависти. Исчезли дипломатические любезности, исчезла холодная вежливость. Осталось лишь голое, животное желание доказать свое превосходство, уязвить, унизить.

Морис сделал шаг вперед, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Фон Клейст, не отступая, впился в него взглядом, полным такой лютой ненависти, что, казалось, воздух между ними зарядился статическим электричеством. Де Савари, дрожа от ярости, схватился за рукоять церемониальной шпаги. Еще мгновение — и по кабинету потекли бы не чернила, а кровь.

И в этот накалившийся до предела миг зазвенел телефон. Резкий, пронзительный, как сигнал тревоги, звонок старинного аппарата на столе Мориса.

Все трое вздрогнули, словно очнувшись от гипноза. Граф, не сводя глаз с фон Клейста, медленно, с усилием, поднял трубку.

— Да? — его голос прозвучал хрипло.

Он слушал несколько секунд, его лицо не выражало ничего.

— Понял.

Он бросил трубку на рычаги.

Звонок, этот внешний, ничтожный повод, вырвал их из плена взаимной ярости. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга, как волки после драки. Стыд, злость, холодный расчет — все смешалось в их взглядах.

Молчание. Густое, неловкое.

Первым очнулся Морис. Он выпрямился, поправил мундир.

— Господа, — его голос снова стал ровным и безразличным, но в нем появилась усталость. — Мы забыли о цели нашего собрания. Султан.

Фон Клейст медленно сел обратно. Он не извинился. Он просто отстегнул и снова застегнул пуговицу на своем сюртуке, приводя себя в порядок.

— Да. Султан, — произнес он, чуть расслабившись.

Де Савари, все еще багровый, тяжело опустился в кресло, утер вспотевшее лицо платком и залпом допил вино.

Осадок недавней свары, густой и черный, как деготь, остался в воздухе. Внешне они снова были союзниками, готовыми обсуждать насущные проблемы. Они начали говорить о поставках оружия, о дипломатическом давлении, о новых «подарках» султану.

Но в мыслях каждый из них уже вынашивал планы мести. Фон Клейст представлял, как раскручивает новое досье, которое уничтожит карьеру Мориса. Морис обдумывал, как стравить Саксонию с Австрией, чтобы обескровить их. А де Савари мечтал о том, как после победы над Россией Нормандская империя и Саксония передерутся друг с другом, а Фракия заберет себе все лавры победителя.

Союз еще держался. Но трещина, прошедшая сегодня по нему, была уже непоправима. И каждый из трех послов мысленно точил нож, чтобы в нужный момент вонзить его в спину «верному союзнику».

Воздух в кабинете, только что наполненный ядовитыми испарениями взаимной ненависти, постепенно начал остывать и тяжелеть, словно густеющая кровь. Внешнее подобие союза было восстановлено — слишком многое стояло на кону, чтобы позволить сейчас личным обидам разрушить хрупкую конструкцию их общего плана. Теперь их лица выражали не ярость, а холодную, расчетливую решимость. Пряник, которым они долго и терпеливо соблазняли султана Махмуда, явно залежался. Пора было показать кнут.

— Наши уступки и подачки сделали его слишком самоуверенным, — ледяным тоном констатировал граф Морис. Он встал и подошел к карте, уставившись на багровый клин Османской империи. — Он забыл, что золото, которое он получает, — это не дар, а аванс. Аванс, который требуется отработать. Кровью. Его янычар.

— Он тянет время, — кивнул барон фон Клейст, его пальцы нервно постукивали по столу. — Эта пауза накануне войны меня беспокоит. Он что-то замышляет. Или струсил.

— Струсил? Возможно, — флегматично заметил герцог де Савари, наливая себе новый бокал. — Но мы должны напомнить ему о его обязательствах. Жестко и недвусмысленно. Если будет сопротивляться… — он многозначительно хлопнул ладонью по столешнице, — … усилим нажим. Перейдем от угроз к действиям. Закроем для его кораблей наши порты. Заморозим счета. Устроим несколько «стихийных» бунтов в его арабских провинциях. У него достаточно проблем и без нас.

Идея понравилась всем троим. Их глаза загорелись холодным огнем. Они снова были едины — в своем стремлении к власти и в презрении к тому, кем они успешно манипулировали.

— Сейчас идеальный момент, — продолжил Морис, возвращаясь к столу. — Пока этот мальчишка-император на русском троне не окреп. Пока его страну сотрясают бунты и неразбериха после смерти регента. Пока он не успел навести порядок в своей армии. Удар должен быть быстрым и сокрушительным. Пока Мстислав слаб.

— И мы ему в этом поможем, — усмехнулся фон Клейст. — Мы скажем султану, что поддержим его войсками. Что наши эскадры прикроют его фланги, а наши дивизии будут готовы ударить с запада.

Лживые слова повисли в воздухе, сладкие и ядовитые, как испарения цианида. Все трое знали правду. Никаких войск. Никакой поддержки. Пусть эта «янычарская обезьяна», как мысленно, с одинаковым презрением, думал каждый из них, лезет на русские штыки первая. Пусть два этих варварских колосса — непокорная Россия и падкая до золота Османская империя — сойдутся в смертельной схватке, истощая друг друга.

— Кто бы ни победил в этой войне, он выйдет из нее обескровленным, — тихо, словно делясь великой тайной, произнес де Савари. — А мы… Потом придем мы и с легкостью добьем того, кто уцелеет. Мы заберем все и без потерь. Крым. Кавказ. Черное море. Возможно, даже кусок самой России, больший, чем мы рассчитывали.

Они сидели втроем в этом кабинете, в самом сердце чужой империи, и спокойно, с ледяной жестокостью вершили судьбы миллионов. Две великие державы были для них всего лишь фигурами на шахматной доске, которыми предстояло пожертвовать ради победного мата. И Россия, и Османская империя давно стояли поперек горла. Одна — своим упрямым нежеланием ложиться под Европу, другая — ненасытным аппетитом и непредсказуемостью.

Лучший исход — их взаимное уничтожение. И Тройственный союз будет тем, кто получит от этого наибольшую выгоду. Империя-победитель, будь то Россия или Турция, будет так ослаблена, что не сможет противостоять их объединенной мощи.

Решение было принято. Единогласно. Все обиды, все подозрения были на время отложены перед лицом этого грандиозного, циничного плана.

— Завтра же я направлю султану ноту, — подводя итог, сказал Морис. — В самых жестких выражениях.

— А я дам указание нашим банкирам в Генуе начать вывод активов, — добавил фон Клейст.

— А мои… Друзья в Каире и Дамаске уже готовы зажечь фитиль недовольства, — многозначительно улыбнулся де Савари, расправляя кружевное жабо.

Они обменялись понимающими кивками. Не дружескими, не теплыми. Это были взаимные поклоны фехтовальщиков перед дуэлью. Формальность. Знак того, что временное перемирие заключено, и они снова — команда. Пусть и до первого удобного случая воткнуть нож в спину соседа.

Встали. Натянули на себя маски учтивых дипломатов. Граф Морис проводил гостей к двери. И тут его взгляд скользнул по кабинету, проверяя, все ли в порядке, и задержался на одном из высоких арочных окон.

Оно было открыто. Небольшая створка в верхней его части отходила наружу, впуская ночную прохладу.

И все бы ничего. Вечер был душным, и слуга вполне мог решить проветрить комнату. Но почему тогда оттуда, из темноты, так явно, так отчетливо пахнуло смертью?

Это был не просто запах тления или гнили. Это был холодный, тяжелый, запах смерти. Запах старой кости, вывернутой наизнанку магии и вечного льда могилы. Тот самый запах, что витал в воздухе после битвы с мертвяками в русских степях. Тот самый, который чувствует каждый за мгновенье до того, как отправиться на тот свет.

Трое мужчин замерли одновременно. Их сердца, только что спокойно бившиеся в ритме будущих побед, вдруг замерли, а потом заколотились с бешеной силой. Ледяная струя страха пробежала по их спинам.

Они не сговаривались. Не кричали. Инстинкт самосохранения, отточенный годами интриг, сработал мгновенно. Три пары глаз встретились в одном паническом взгляде, и три тела рванулись к выходу. К двери, которая вела в коридор, к охране, к безопасности.

Но было уже поздно.

Едва пальцы графа Морис коснулись массивной бронзовой дверной ручки, как та… почернела. Не от жара, а от мгновенного, неестественного обледенения. Иней, черный, как сажа, пополз по дереву двери, с треском замораживая его до самой сердцевины. Одновременно тяжелые портьеры на окнах вспыхнули ослепительно-белым, беззвучным пламенем, которое не жгло ткань, а превращало ее в хрустальную пыль.

Из углов кабинета, из самой тени, что сгустилась под столом, поползли липкие, черные щупальца. Они стелились по полу, оставляя за собой обугленные следы на дорогом паркете, и тянулись к ногам дипломатов.

Окно, зияющее черным провалом в стене, было уже не выходом, а входом. Входом для чего-то ужасного, что и принесло с собой этот запах смерти.