Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 16

Глава 16

Ветер, что еще вчера был наполнен ядовитыми испарениями стамбульских интриг, смрадом смерти и тревогой, теперь бил мне в лицо чистым, холодным и гордым потоком. Я летел на север, оставляя за спиной дымящийся хаос Османской империи. Я был Орлом — могучим, одиноким, неумолимым. Мои крылья рассекали облака, а взгляд, зоркий и беспощадный, был устремлен вперед, к синеющим на горизонте заснеженным пикам Кавказа. Позади была грязная работа политического убийцы. Впереди… Впереди ждало нечто иное.

Тело ныло от нечеловеческого напряжения последних дней. Каждая мышца, каждый нерв кричали о необходимости отдыха, долгого и безмятежного сна в своей, наконец-то безопасной постели. Но покой мог подождать. Оставалось еще одно дело. Не дело императора. Не долг волхва. Дело мужчины. Личное. Приятное.

Воспоминание нахлынуло на меня с той же силой, что и ветер в полете. Ее лицо. София. Большие, темные, как спелые сливы, глаза, полные недетской грусти и в то же время — удивительной внутренней силы. Ее тихий, почти шепотом произнесенный протест в поезде: «Умру, но не выйду за него…»

Баронесса Ткеладзе из обедневшего грузинского рода, которой распорядились, как вещью, собираясь против ее желания выдать замуж за сына графа Левашова, чтобы поправить шаткие дела семьи.

Она чем-то запала мне в душу. Не просто красотой. Своей хрупкостью, смешанной с достоинством. Своей беззащитностью перед жестокостью этого мира, жестокостью, которую я знал слишком хорошо. И тогда, в душном тамбуре, когда мы отбились от мертвяков, я, будучи купцом Сидоровым, дал ей слово. Не император, не воин. Просто мужчина, пообещавший женщине. Я сказал, что вернусь, и что мы вместе решим ее судьбу.

Она ждала. Я знал это с той же неопровержимой уверенностью, с какой чувствовал биение собственного сердца. Она ждала того купца, грубоватого, но честного, что одним своим присутствием вселял в нее надежду. Она ждала Артемия Сидорова.

Но Сидоров был мертв. Его растерзали и «съели» мертвяки на ее глазах. Теперь я покажу ей свое настоящее лицо. Лицо Мстислава Инлинга. Молодого императора Всероссийского. Витязя-волхва. Того, кто только что в одиночку перевернул судьбу целой империи.

Мысль об этом вызывала во мне странную смесь трепета и решимости. Каково ей будет увидеть вместо простого купца — повелителя самой большой державы в мире? Испугается? Отшатнется? Или… в ее глазах вспыхнет то же доверие, что было тогда?

Я летел без устали, не снижая скорости, черпая силы из самой земли, над которой пролетал. Леса, поля, реки России сменялись суровыми ущельями Кавказа. Вот и Тифлис раскинулся внизу, в дымной чаше гор, его домики, словно кубики, лепились к скалам, а Кура серебряной лентой петляла между ними.

Я сделал круг над городом, выбирая место для посадки. Не в центре, не у дворца наместника. Мне не нужна была официальная встреча. Я нашел уединенную, заросшую кизилом и орешником поляну на одном из окружающих город холмов. Приземлился, и в тот же миг образ Орла растаял, как утренний туман. Я снова стал собой. Просто человеком в рваной, пропыленной одежде, с лицом, загорелым и обветренным дочерна. Но это была лишь внешняя оболочка.

Я дошел до ближайшего ручья, умылся ледяной водой, смывая с себя пыль долгой дороги и… остатки личин. Я смотрел на свое отражение в воде. Серо-стальные глаза, прямые черты, властный подбородок. Лицо императора. Я достал из кольца одежду. Простой, но безупречно скроенный черный кафтан, белая рубаха и сапоги. Одежда, не кричащая о богатстве, но безмолвно говорящая о статусе. Переоделся.

Затем я сосредоточился. Телолепка — последний раз на сегодня. Я не менял черт лица. Я лишь… вернул ему привычную форму. Скулы встали на место, кожа посветлела, приняв свойственный мне бледный, «северный» оттенок. Я снова стал собой. Окончательно.

Теперь путь лежал в старый город, на его окраину, в тот самый полуразрушенный особняк с ажурными балконами, что принадлежал роду Ткеладзе. Я шел по узким, крутым улочкам, и на меня косились прохожие. По моей осанке, по взгляду они чувствовали, что я чужой. И не просто чужой, а наделенный властью.

Вот и их дом. Некогда величественный, ныне обветшавший. Ворота были закрыты, но не заперты. Я толкнул их, и они с тоскливым скрипом отворились. Внутри был маленький, запущенный дворик с усохшим фонтаном. Из дома никто не вышел. Видимо, прислуги почти не осталось.

Я вошел внутрь. В полумраке холла пахло воском, старыми книгами и бедностью. И тут я услышал голоса. Взволнованный, старческий — баронессы Наны. И тихий, но твердый — Софии.

— … не могу больше ждать, бабушка! Он обещал! Он сказал, что вернется! А теперь приехал этот… этот Левашов со своим ущербным сыном! Почему так быстро? У нас же месяц был!!! Будто они отправились сразу вслед за нами… И теперь они требуют ответа!

— Дитя мое, что я могу поделать? — в голосе Наны звучала беспомощность. — Сидоров погиб. Забудь его. Теперь… теперь придется согласиться. Иначе они разорят нас окончательно.

— Я не соглашусь! — в голосе Софии впервые прозвучали стальные нотки. — Я лучше умру, чем позволю ему дотронуться до себя! Думаешь, я ему нужна⁈ Нет, ему нужны наши земли, наши виноградники…

Я стоял в тени арочного проема, слушая этот разговор. Во мне все закипало. Эти стервятники, Левашовы, пользуясь бедственным положением, пытались сломить ее волю. Сейчас.

Я сделал шаг вперед, и скрип половиц заставил их обернуться.

Они были в небольшой гостиной. Баронесса Нана, вся в черном, сидела в кресле, ее лицо было исчерчено морщинами и заботами. София стояла перед ней, вся напряженная, как струна, ее кулачки были сжаты.

Увидев меня, они замерли. Сначала в их глазах было просто недоумение. Незнакомый мужчина в их доме. Потом, у Наны — испуг. А у Софии… Ее взгляд скользнул по моему лицу, и в больших глазах вспыхнула искра чего-то неуловимого. Узнавания? Нет. Не того. Смутного, глубочайшего ощущения, что она должна меня знать.

— Кто вы, сударь? — поднялась Нана, пытаясь придать своему голосу властность, но получилось лишь испуганно. — Как вы посмели войти без спроса?

Я не ответил ей. Я смотрел только на Софию. Видел, как она вглядывается в мои глаза. Те самые глаза, что видели ее страх в поезде, что подмигивали ей, когда я расправлялся с грабителями, что смотрели на нее с ободрением после битвы с мертвяками.

— Вы… — прошептала она, и ее рука непроизвольно потянулась к горлу. — Ваши глаза… Я их знаю…

Я улыбнулся. Той самой улыбкой, которой улыбался ей тогда, купец Сидоров. Широкой, чуть кривой, с хитринкой.

— Я обещал вернуться, чтобы решить вашу судьбу, София, — сказал я, и мой голос, мой настоящий, императорский голос, прозвучал в тихой комнате, как удар колокола.

Она ахнула, отшатнувшись. Ее глаза расширились до предела. Она видела другое лицо, другую одежду, другую осанку. Но голос… и эти глаза… Это был он. Тот самый человек.

— Сидоров?.. Но… как?.. Вас же… вас убили! — выдохнула Нана.

— Артемий Сидоров был маской, — сказал я мягко, подходя ближе. — Так же, как и многие другие. Маской, под которой я делал свое дело, — я остановился перед ней. — Мое настоящее имя — Мстислав.

Она смотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова. Баронесса Нана рухнула обратно в кресло, ее лицо стало восковым.

— Мстислав? — переспросила София, и в ее голосе прозвучала догадка, столь невероятная, что она сама боялась в нее поверить.

Я кивнул, глядя прямо в ее прекрасные, испуганные, но полные надежды глаза.

— Мстислав Инлинг. Император Российской империи. И я здесь, чтобы сдержать слово, данное вами когда-то в поезде. Ваша судьба отныне — в ваших руках. А кто осмелится встать на вашем пути, — я позволил своему голосу зазвучать той самой сталью, что обрушилась на султана и его визиря, — тот будет иметь дело со мной.

Глаза волка на родовом перстне сверкнули, сбрасывая с себя иллюзию, на миг залив помещение бордовым светом.

Я протянул ей руку. Не для поцелуя. А как равный равной. Как человек, пришедший забрать то, что ему обещали.

Она колебалась всего мгновение, глядя то на мою руку, то в мои глаза. И тогда в ее взгляде страх окончательно уступил место чему-то иному. Доверию. Решимости. И странной, только зарождающейся нежности. Она медленно подняла свою тонкую, изящную руку и вложила ее в мою.

Ее пальцы были холодными, но сильными.

— Я ждала вас, — тихо сказала она. — Я знала, что вы вернетесь.

В этот миг, держа ее руку в своей, глядя в ее очистившиеся от горя глаза, я понял, что все — и грязь политики, и кровь, и бесконечные маски — того стоило. Чтобы в конце пути найти вот этот маленький, хрупкий, но такой прочный островок настоящего. Своего собственного, личного, не императорского счастья.

Тишина в гостиной повисла густая, звенящая, словно после внезапного взрыва. Воздух стал плотным, его трудно было вдыхать. Пылинки, кружащиеся в узком луче света из высокого окна, замерли, казалось, в нерешительности. Я стоял, все еще держа тонкие, холодные пальцы Софии в своей руке, и чувствовал, как по ее запястью бегут частые, судорожные пульсации. Она не отнимала руки, но все ее существо было одним большим вопросом, воплем недоумения и потрясения.

Баронесса Нана первая нарушила оцепенение. Она не поднялась, а скорее съежилась в своем кресле, и ее старческие, покрытые паутиной морщин пальцы вцепились в дубовые подлокотники с такой силой, что костяшки побелели.

— Ин-линг, — просипела она, разрывая на слоги, как будто слово это было раскаленным железом и обжигало ей язык. — Император? Здесь? В нашем… в нашем доме?

Ее взгляд, помутневший от возраста и слез, метнулся ко мне, потом к Софии, к нашим сплетенным рукам, и снова ко мне. В ее глазах читался не просто испуг, а животный, панический ужас перед непостижимым. Для нее мир делился на простые категории — знатные и не очень, богатые и бедные, свои и чужие. Император Всероссийский находился где-то на недосягаемой вершине божественного пантеона, в мире дворцовых церемоний, золотых дворцов и решений, ломающих судьбы народов. Он не мог материализоваться в ее убогой гостиной в образе загорелого, скромно одетого мужчины с глазами волка и улыбкой давно погибшего купца.

Я медленно отпустил руку Софии, давая ей пространство, и повернулся к бабушке. Во мне не было гнева, лишь холодная, царственная снисходительность, которую я научился изображать за месяцы на троне.

— Ваше милость, — начал я, и мой голос, теперь лишенный прежней мягкости, вновь зазвучал как приказ. — То, что вы видите — не иллюзия. Да, я — Мстислав Инлинг. И да, я здесь. И я пришел не как император, требующий дани или покорности. Я пришел как человек, давший слово. Слово, которое для меня дороже любых титулов.

Я позволил своему взгляду скользнуть по обшарпанным стенам, по потертому бархату мебели, по лицу Наны, на котором бедность оставила куда более глубокие следы, чем время. И в нем явственно читалось: «Я знаю о ваших затруднениях. И о тех, кто этими затруднениями пользуется».

София, наконец, обрела дар речи. Она сделала шаг ко мне, и в ее темных, как спелые сливы, глазах плескалась буря из эмоций.

— Но… Артемий… Я видела… Они вас…

Девушка не могла договорить, ее губы задрожали, и в них проступила та самая детская беспомощность, что тронула меня тогда, в поезде.

— Они убили маску, — сказал я тише, обращаясь к старой баронессе, но глядя на Софию. — Они убили купца Сидорова. Но под ней был я. И я выжил. Я всегда выживаю.

В этих словах не было бахвальства, лишь простая, безрадостная констатация факта моей ужасной, волчьей жизни.

Я видел, как она вглядывается в мое лицо, ища знакомые черты. И находила их не в чертах, а в выражении. В складке у губ, в прищуре глаз, в том, как я держал голову. Ее ум отказывался верить, но ее душа, ее интуиция — та самая, что заставила ее ждать против всякой надежды — уже все поняла.

— Зачем? — выдохнула она. — Зачем вам, государь, было притворяться… таким? Рисковать жизнью?

— Потому что трон — это тоже маска, — ответил я, и в моем голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, глубинная, от которой нет спасения. — Иногда, чтобы сохранить власть, нужно спуститься с него и запачкать руки в грязи реального мира. А иногда… иногда нужно просто побыть человеком, а не символом.

Я посмотрел на нее, и в этот миг между нами снова протянулась невидимая нить, та самая, что возникла в душном купе.

— И в тот день, в поезде, я был просто человеком, который пообещал помочь девушке, попавшей в беду.

Внезапно снаружи, со стороны двора, раздались грубые, наглые голоса и громкий стук в ворота, от которого ссохшаяся древесина затрещала. В воздухе, словно запах грома перед бурей, повисла знакомая, омерзительная аура наглости, подкрепленной силой.

София вздрогнула и инстинктивно шагнула ко мне, ища защиты. Нана вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Они… — прошептала София. — Левашовы. Они сказали, что придут за ответом сегодня.

Во мне что-то щелкнуло. Холодная, отточенная ярость, та самая, что я обрушил на султанский дворец, проснулась и требовала выхода. Усталость как рукой сняло. Тело вновь стало собранным, готовым к действию, как тугой лук.

— Идеально, — проговорил я, и мои губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Сэкономили мне время.

Я не пошел к двери, а остался стоять посреди комнаты, спиной к камину, в позе хозяина, ожидающего непрошеных гостей. Я видел, как София смотрела на меня, и в ее глазах читался страх, но не за себя, а, как мне показалось, за меня. Эта мысль странным образом согрела что-то внутри.

В дом ворвался сквозняк, пахнущий потом, дорогим табаком и наглостью. В арочном проеме возникли две фигуры, чуть позади маячила их охрана.

Впереди — граф Левашов, мужчина лет пятидесяти, с лицом заправского борца, обрюзгшим от чревоугодия и самодовольства. Он был одет в дорогой, но безвкусный кафтан, с огромным перстнем на толстом пальце. За ним — его сын, Владимир, тот самый «ущербный» жених. Худой, с вялой осанкой и маленькими, бегающими глазками, в которых читалась смесь страха и спеси.

— Ну что, мои хорошие, — прогремел Левашов-старший, не замечая меня в полумраке, — надумали? Или еще…

Его взгляд упал на меня, и слова застряли у него в глотке. Он нахмурился, пытаясь понять, кто этот незнакомец, осмелившийся стоять здесь с таким видом. Его сын нервно поправил воротник.

— А это еще кто? — фыркнул Левашов, обращаясь к Нане. — Новый поклонник? Слишком поздно, баронесса. Дело решенное.

Я не дал ей ответить. Сделал один шаг вперед, из тени в полосу света. Всего один шаг. Но сделал его так, как делал на аудиенциях, когда нужно было приковать к себе внимание всего зала.

— Дело, граф, действительно решенное, — сказал я тихо, но мой голос заполнил собой все пространство, вытеснив его грубый рык. — Но не в вашу пользу.

Левашов опешил на секунду, но его наглость быстро взяла верх.

— А ты кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — он окинул меня презрительным взглядом с ног до головы. — Убирайся, пока цел. Не видишь, у нас семейный разговор. Эй, те, что у дверей! Выведите его отсюда, да плетей с десяток всыпьте, чтоб надолго запомнил, как переходить дорогу графу Левашову!

Владимир за его спиной неуверенно хихикнул.

Я улыбнулся. Той самой улыбкой, что видела София, но теперь в ней была не купеческая хитринка, а холодная сталь императорской власти.

— Мой разговор с баронессой и ее внучкой — тоже семейный, — ответил я. — Более того, личный. А вы мне мешаете.

Левашов покраснел от злости.

— Да я тебя… — он сделал угрожающий шаг ко мне, но тут его сын, чье лицо внезапно вытянулось и побелело, схватил отца за рукав.

— Отец… — прошептал он, и в его голосе был такой ужас, что Левашов обернулся. — Отец, остановись… Посмотри на него…

Владимир Левашов, в отличие от своего тупого родителя, бывал при дворе в Новгороде. Он видел меня. Возможно, лишь мельком, на каком-нибудь параде или приеме, но видел. И сейчас, в полумраке бедной гостиной, его память, подстегиваемая страхом, наконец, сработала…