Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 4

Глава 4

Одиночество на троне было недолгим. Едва я успел насладиться возникшей вокруг меня пустотой, этим коконом из страха и почтительности, как церемониймейстер, щеголяя в ослепительном белом парике, провозгласил очередную скороговорку титулов и имен. Волна аристократов отхлынула, уступая место новой порции «доброжелателей» — послам иностранных держав. Это был уже не просто придворный бал, а дипломатический ринг, замаскированный под празднество. И каждый из подходящих ко мне мужчин в расшитых золотом камзолах и экзотических нарядах был не гостем, а гладиатором, вооруженным до зубов лестью, хитростью и откровенной ложью.

Первым, словно изваяние из желтоватого, отполированного временем камня, двинулся ко мне посол Империи Цинь. Его длинные, ниспадающие рукава скрывали руки, а лицо было непроницаемой маской вежливого безразличия. Он склонился в низком, отточенном веками поклоне, его движения были плавными и лишенными суеты, словно движения водяного жука.

— Сын Небес, божественный император Цяньлунь, шлет свои поздравления императору Всероссийскому с восшествием на престол, — его голос был монотонным, словно читали древний свиток. — Да пребудут небеса благосклонны к вашему правлению и да процветает дружба между нашими великими державами.

За этими шелковистыми словами я видел другое. Я помнил донесения из Сибири, где циньские купцы и тайные эмиссары исподволь, но настойчиво скупали лояльность местных князьков, составляли карты наших приисков и укреплений. Они спали и видели наши бескрайние сибирские просторы в составе своей империи. Их «дружба» была дружбой тигра с ягненком, ожидающим, когда тот нагуляет жирок.

Тревожные вести приходили с границ. Впрочем, договор о сотрудничестве уже направлен императору Кёре, и осталось только дождаться, когда он его подпишет. Тогда и придет время дать циньцам по загребущим рукам. Уже готовился стотысячный корпус магов и солдат для наведения там порядка. Пара недель, и он выступит под видом учений, а там… Пьяные генералы, они такие непредсказуемые — совсем границ не видят. Вслух я, конечно же, сказал иное…

— Мы высоко ценим мудрость и добрые пожелания божественного императора, — ответил я, склоняя голову ровно настолько, насколько это было необходимо, не больше. — И надеемся, что границы наши останутся столь же прозрачными для честной торговли, сколь и неприкосновенными для дурных помыслов.

Легкая, почти невидимая рябь пробежала по маскообразному лицу посла. Он понял мой намек. Но его лицо снова стало бесстрастным. Кивнув, он отошел, уступив место следующему.

Подошли послы Кёре и Персии, Исфганистана и Империи Брамин. Каждый нес дары — диковинные самоцветы, шелка, редких зверей в золоченых клетках. Каждый изливал водопад восхвалений моей «мудрости» и «силе», хотя видел меня впервые в жизни. Они заверяли в вечной дружбе, в стремлении к миру и взаимовыгодному сотрудничеству…

Ложь. Наглая, неприкрытая ложь, скрывающаяся за льстивыми словами. Я слушал их, мило улыбаясь, словно наивный юнец, польщенный вниманием великих мира сего.

А внутри меня клокотала ярость. Эти спесивые брамины, чьи раджи считали себя центром вселенной, уже который год снабжали оружием горцев Кавказа, сея там смуту. Персы, улыбаясь, строили форты у берегов Каспия, посягая на наши рыбные промыслы и торговые пути.

Они все думали, что я молод, зелен, глуп. Что, взойдя на трон после лет регентства и смуты, я жажду лишь одного — признания. Что я проглочу их лесть, как голодный пес глотает кусок мяса, и не замечу отравленного крючка внутри. Они не знали обо мне ничего, и это было моим главным оружием против них. Уверен, разведка всех стран сейчас старательно ищет следы и думает, откуда я такой взялся. Что ж — пусть ищут. В мою тайну посвящены едва ли не с десяток человек, и все они находятся под страшной клятвой силы и крови. Не предадут, даже если их на куски резать будут. Просто не смогут.

«Не знают, чего от меня ожидать, но явно ждут глупости и доверчивости», — пронеслось у меня в голове, пока посол Суоми что-то бормотал о «вековых узах братства», в то время как его корабли под шведским флагом уже который месяц промышляли контрабандой в водах Балтики.

Что ж. Они ошибались. Они учились искусству лжи в своих дворцовых интригах, в дипломатических салонах. А я… Я прошел школу словоблудия у боярина Размысла. Там, в подвалах, где воздух был густ от запаха крови, страха и жженой бумаги, где срывали маски не с помощью изящных словесных фехтований, а с помощью щипцов и раскаленного железа, я постигал науку убеждения под руководством опытного переговорщика, способного сорвать любые планы врага, перессорив всех со всеми. Так что их лицемерие я видел так же ясно, как вкусную ватрушку в руках одной дамы. Там, где эти дети учились, я преподавал. За века ничего не изменилось, так что мне было несложно играть словами, прикидываясь дурачком, верящим всему. Обмануть врага — значит, его победить.

И потому я улыбался. Широко и открыто. Кивал на их глупости, ловил каждое льстивое слово, делая вид, что безмерно рад и тронут. А в это время мое сознание, отстраненное и холодное, уже примеряло кол к задницам их правителей.

Особое удовольствие доставляло мне общение с послом Фракии. Этот упитанный, нарумяненный господин в камзоле, усыпанном лилиями, был воплощением всего того, что я ненавидел в европейском лицемерии.

— Ваше величество! — воскликнул он, размахивая кружевным платком. — Какая радость видеть на русском престоле столь молодого и энергичного монарха! Уверен, эпоха недоразумений между нашими странами канула в лету! Король Людовик Седьмой шлет вам свои самые теплые пожелания!

«Недоразумений». Он называл «недоразумением» то, что его король, вместе с императором Нормандским и курфюрстом Саксонским, входил в тот самый Тройственный союз, что сейчас лил реки золота в султанскую казну в Стамбуле, дабы османы поскорее двинули свои войска на наши южные границы. Они надеялись разорвать Россию на части, как стая волков разрывает добычу. А этот толстый павлин тут трещит о «теплых пожеланиях».

— Передайте королю мою глубочайшую признательность, — сказал я, и моя улыбка стала еще лучезарнее. — Я также надеюсь, что ветер перемен подует в нужную сторону и развеет все тучи на нашем общем горизонте. Особенно те, что собираются на юге.

Я видел, как его глаза на мгновение расширились от удивления, но он тут же овладел собой.

— О, несомненно, ваше величество! Климат, знаете ли, вещь изменчивая…

Он что-то еще говорил, но я уже почти не слушал. Внутренне я уже видел короля Людовика посаженным на кол где-нибудь на окраине Парижа. Эта картина была настолько яркой и доставляла такое глумливое удовольствие, что сдерживать смех становилось все труднее. Именно это, а не какое-то там одухотворенное величие, и делало мое лицо, вероятно, странным — улыбка была искренней, но глаза… Глаза, должно быть, светились каким-то нездоровым, садистским весельем. Это и пугало окружающих больше всего.

Следующими были послы Саксонии и Нормандской империи. Та же песня. Те же уверения в дружбе, те же скользкие, двусмысленные комплименты. Они изучали меня, как биолог изучает редкий вид жука, пытаясь понять, куда ткнуть булавкой. А я смотрел на них и видел не людей, а ходячие политические трупы. Их время уходило. Время их интриг, их балансирования, их вероломства. Я не собирался играть в их игры. Я собирался снести их игровое поле.

— Мы восхищены мощью и процветанием вашей державы, — сипел саксонский посол, чей предшественник всего год назад предлагал разделить Речь Посполитую за наш счет. — И уверены, что при вашем правлении она достигнет новых высот.

«И ты хочешь, чтобы эти высоты были направлены не в твою сторону, — мысленно закончил я его фразу. — Не бойся, саксонец. Я направлю их на всех сразу».

— Россия высоко ценит своих друзей, — сказал я вслух, и каждое слово было обернуто в лед. — И хорошо запоминает тех, кто таковыми только притворяется.

Он попятился, смущенный и напуганный прямой угрозой, столь непривычной в устах монарха на его же коронации.

Это зрелище — их испуг, их замешательство, их попытки сохранить лицо в то время, как внутри у них все обрывалось от непонимания, — это меня веселило. Это был мой личный, маленький карнавал посреди их большого лицемерного бала. Эта внутренняя, жестокая усмешка была тем, что сдерживало меня от желания плюнуть им всем в разряженные, надушенные морды. От желания сорвать с них маски и крикнуть во весь голос: «Я знаю! Я все про вас знаю! И вам за это скоро придется ответить!»

Но я молчал. Улыбался. Кивал. Благодарил за дары. Это была моя война. Пока что тихая, незримая. Война нервов и воли. И в этой войне я чувствовал себя как рыба в воде. Пусть думают, что я странный, непредсказуемый, может быть, даже сумасшедший. Это было мне на руку. Непредсказуемости они боялись больше всего.

Когда последний посол, бормоча что-то невнятное, ретировался от моего трона, я почувствовал не усталость, а прилив сил. Они показали свои карты. Все свои жалкие крапленые карты. А я — нет. Моя главная карта еще не разыграна. О нет, я только сел за стол, и что у меня на руках, не знает никто, даже самые близкие мне люди. Но рано пока об этом.

Я остался сидеть на троне, глядя поверх их голов. Моя улыбка медленно сползла с лица, сменившись тем самым «злобным», задумчивым выражением, которое так эффективно работало. Пусть гадают. Пусть трепещут. Скоро наступит время не слов, а дел. И тогда они узнают, чего на самом деле стоит доверчивость русского медведя, которого они так наивно считали смирным и глупым…

Дверь в мои личные покои захлопнулась с таким глухим, окончательным стуком, будто отсекала меня не просто от шумного коридора, охраняемого неподвижными гвардейцами, а от всего того кошмарного карнавала, что звался коронацией. Я прислонился спиной к прохладной, полированной древесине дуба, закрыл глаза и несколько секунд просто стоял, пытаясь отдышаться. Тишина. Благословенная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и отдаленным, приглушенным стуком собственного сердца.

В ушах, заложенных нескончаемым гулом голосов, все еще стоял раздражающий звон. Я провел ладонью по лицу, ощущая, как кожа под пальцами натянута и горяча, будто я весь день провел на палящем солнце, а не под сенью дворцовых сводов. Голова… Голова раскалывалась. Это была не просто усталость, это было ощущение, будто мой череп начинили раскаленными свинцовыми опилками. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели от нескончаемых стояний, поклонов, церемонных проходов и, что было хуже всего, — от постоянного, неослабевающего напряжения.

Я попытался сконцентрироваться, призвать эфир, чтобы взбодрить себя и перестать ощущать себя тысячелетним стариком, которым был совсем недавно. Но сегодня это не сработало. Магия была бессильна против этой чисто физической, выматывающей усталости души и тела. От бесконечных разговоров, улыбок, от этой каши из лести, скрытых угроз и откровенной лжи, казалось, онемел не только язык, но и сам мозг. Он отказывался думать, анализировать, он лишь воспроизводил снова и снова обрывки фраз, ухмылки Курагина, маслянистый взгляд посла Фракии, испуганные лица девиц.

С трудом оттолкнувшись от двери, я сделал несколько шагов по мягкому ковру, скинув с плеч тяжелый, расшитый золотом коронационный кафтан. Он упал на пол бесформенной грудой парчи, и я с отвращением пихнул его ногой подальше. Потом последовали сапоги, стянутые с трудом, застежки на мундире, который внезапно показался мне доспехами, в которых я провел всю жизнь. Каждый предмет одежды был частью этой душащей меня роли. Скидывая их, я будто сдирал с себя липкую, чужую кожу.

Мысль о Видаре пронзила сознание, как острая игла. Этот… феномен. Это снег на голову, нежданно-негаданно свалившийся посреди лета. Молодой парень, а ведет себя как старик, потрепанный жизнью, с цинизмом, прошибающим до костей. А я? Даже я в его присутствии почувствовал себя юнцом, пытающимся казаться значительным. Глупо. Нелепо. Но его ненависть к богам… Да, она радовала. Злила, немного смущала из-за меток на его душе, но и радовала. В том хаосе, что творился у меня в голове, эта ненависть была чем-то твердым, незыблемым, словно скала в бушующем море.

«Враг моего врага — мой друг». Старая, как мир, истина. Но каким другом он окажется? Утром. Обязательно утром надо с ним встретиться. Поговорить. Выяснить все. Но не сейчас. Сейчас я был не способен ни на что, кроме как рухнуть во тьму беспамятства.

Я прошел в смежную комнату, где была роскошная ванна, с так полюбившимся мне душем. Струи горячей, почти обжигающей воды стали единственным, что могло пробиться сквозь свинцовую пелену усталости. Я стоял, подставив лицо и затылок потокам, позволяя воде смыть с себя запах толпы, духов, воска и — как мне казалось — ту самую пыль веков, что осела на мне в тронном зале. Она смывала пот, но не могла смыть ощущение грязи от всех этих рукопожатий, этих притворных объятий.

Наконец, вытершись насухо грубым полотенцем, я, словно лунатик, побрел к кровати. Большая, широкая, с темным дубовым изголовьем, она манила к себе, как единственное спасение. Я погасил светильник у изголовья и рухнул на прохладные, свежие простыни. Тяжесть век была приятной, желанной. Тело мгновенно начало тонуть в мягкости матраса, и сознание поплыло, готовое провалиться в бездну.

И тут дверь скрипнула. Еле слышно, словно мышь проскользнула. Я не шелохнулся, лишь приоткрыл один глаз, но даже в темноте уже знал, кто это. Легкие, бесшумные шаги по ковру. Шорох ткани — шелк, скользящий по шелку, а потом мягкий звук брошенного на стул платья. Прохладный воздух коснулся моего бока, и в следующее мгновение под одеяло, пахнущее свежестью и мной, проскользнуло теплое, гибкое тело. Вега.

Она не сказала ни слова. Ни единого звука. Просто прижалась ко мне спиной, вложив свои холодные ступни между моих голеней, а затылком упершись мне в грудь. Ее волосы, сейчас распущенные, пахли дымком камина и чем-то простым, цветочным — не дворцовыми духами, а полевыми травами. Я чувствовал, как под моей ладонью, лежавшей на ее плоском, теплом животе, ровно и спокойно бьется ее пульс.

Я не мог сдержать улыбки. Довольной, усталой, по-настоящему первой за этот бесконечный день. Моя рука сама обвила ее, притягивая ближе, ощущая под пальцами шелк ее кожи и тонкие ребра. Она издала тихий, похожий на мурлыканье звук и прижалась еще сильнее.

В ее молчаливой ласке не было ни просьбы, ни требования, ни расчета. Не было того, что было там, в зале. Была лишь тихая, простая уверенность в своем праве быть здесь. И в моем праве на эту тишину, на это тепло, на эту передышку. Она была моим якорем. Чуть ли не единственным существом в этом дворце, которое не хотело от меня ни трона, ни милостей, ни власти. Которое приходило просто потому, что знало — мне плохо. И которому со мной было хорошо.

Я прижал губы к ее макушке, вдыхая знакомый запах, и закрыл глаза. На этот раз погружение в сон было не падением в бездну измождения, а мягким, плавным скольжением по теплой, темной реке. Все тревоги, все ярость, все напряжение этого дня отступили, отползли в углы комнаты, не смея приблизиться к островку нашего с ней тепла и покоя.

И на этот раз, впервые за многие недели, мне не снились ни мертвяки, ни войны, ни лица хищных вельмож. Не снился даже тот, сдохший в подвалах Приказа Тайных Дел, Шуйский, чье место я занял. Мне снились светлые сны. Сны, в которых не было ни слова. Лишь ощущение покоя, тишины и этого тепла у меня в руках. И это было большей победой, чем вся сегодняшняя коронация. А завтра я поговорю с Видаром и мы окончательно решим, как нам действовать. Надеюсь пришелец из другого мира сможет меня приятно удивить…