Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 19

Глава 19

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую завесу виноградных лоз, дробился на тысячи золотистых осколков, усеивавших каменные плиты пола беседки и наши лица. Воздух здесь был еще более густым и сладким, пьянящим смесью цветочных ароматов и едва уловимого запаха брожения в тяжелых, налитых соком гроздьях.

Оказавшись в уединении, София вдруг осознала всю дерзость своего поступка. Она отступила на шаг, в тень, и я видел, как ее пальцы вновь беспокойно сплелись в замок, как она потупила взгляд, внезапно охваченная смущением. Правила приличия, вбитые в нее с детства, протестовали против этой близости, против того, что она осталась наедине с мужчиной, да еще и с императором, в своем саду.

Но это смятение длилось всего мгновение. Она резко вскинула голову, будто отряхнувшись от наваждения, и выпрямила плечи. В ее темных глазах загорелся тот самый огонь внутренней силы, что привлек меня в поезде. София взяла себя в руки. Быстро и решительно.

Я наблюдал за ее метаниями, стоя неподвижно, прислонившись плечом к прохладному, обвитому лозой столбу беседки. Я не произносил ни слова, не делал ни жеста, чтобы приблизиться. Торопить ее сейчас было бы преступлением. Она собралась с духом, чтобы поведать мне что-то важное, и мое дело было — дать ей эту возможность, создать пространство доверия и терпения.

И она заговорила. Голос ее поначалу был тихим, но твердым, без тени нытья или жалоб. Она говорила, как хронист, констатирующий суровые факты.

— Ты спросил, чего я хочу… И я ответила правду. Но чтобы ты понимал всю картину… Тебе нужно знать, почему граф Левашов так жаждал этого брака. Дело не только во мне. И даже не в приданом, которого почти не осталось. Да что там — его вообще нет.

Она сделала паузу, собирая мысли в единую нить повествования.

— Все дело в наших виноградниках, Мстислав. И в вине, что ты пил сегодня. Это не просто вино. Это — гордость нашего рода. Секрет его изготовления, редкая лоза, растущая только на южных склонах наших холмов, специальные дубовые бочки, способ выдержки и особые травы… Секрет его изготовления наш род хранил веками.

Гордость, древняя и несломленная, зазвучала в ее голосе.

— Раньше, не так давно, еще при жизни старого императора, наше вино поставлялось ко двору Императора Всероссийского. Я видела, ты его узнал. Почувствовал. Оно особенное, правда?

Я молча кивнул. Да, оно было особенным. И да, я почувствовал в его вкусе что-то смутно знакомое, отголосок чего-то, что пробовал буквально недавно, на каком-то из официальных обедов, но тогда не придал значения.

— Но пять лет назад, — голос Софии понизился, стал похож на шелест сухих листьев, — случилась война. Родовая война. Наш сосед, род Амерули… Они всегда зарились на наши земли, на наши виноградники. Они выдумали причину — якобы наш пастух угнал их отару. И пока мой отец и старший брат были в отъезде, в Персии, они напали на наше поместье.

Девушка замолкла, и в тишине беседки мне почудился звон стали и отчаянные крики.

— Они действовали быстро, жестоко, не щадя ни стариков, ни детей. Ткеладзе… Мы всегда были больше виноделами, чем воинами. Мы проиграли. На мое счастье, в тот день я и бабушка гостили у родни, в Тушети…

Ее голос предательски дрогнул, но она снова взяла себя в руки.

— Когда отец вернулся… Он увидел, что в его доме, на его земле хозяйничают чужие. Увидел могилы своих людей. Горячая кровь взыграла в нем… Он был в ярости. В одиночку ворвался в поместье и… перебил всех, кто там был. Всех до единого. А потом, не отдышавшись, не остыв, бросился к Амерули. И погиб в бою. Его и моего брата, наследника рода, нашли на дороге. Их бросили, как бродячих собак, даже не передав нам их тела. Все замерло — Амерули больше к нам не лезли, но и вести дела не позволяли. Запугивали слуг, жгли виноградники. Мы оказались в осаде. Деньги кончались. Так продолжалось несколько лет — род умирал, поместье дряхлело, слуги разбегались. Амерули уже вовсю хозяйничали на наших землях, считая их своими.

Я слушал, не двигаясь. Перед моим внутренним взором вставали картины этой кавказской саги — кровь, кипящая под жарким солнцем, отчаяние, ярость, гибель целого рода. Это был мир, куда более древний и жестокий, чем даже мои битвы с мертвяками. Мир родовой чести и мести.

— И тогда, — продолжила София, и в ее голосе впервые прозвучала горечь, — словно стервятник, почуявший падаль, появился граф Левашов. Его сын, Владимир, учился со мной на одном курсе в Московской академии магии. Он знал о нашей ситуации. И его отец… протянул нам руку помощи. Раскрыл свой кошелек. Наши родовые счета… они были опустошены. Я уверена, это было чье-то предательство, подстроенное ими же. Мы остались с бабушкой одни, без гроша, без защиты.

Она обвела рукой темный сад, полуразрушенный особняк.

— Деньги он дал нам под смехотворный, казалось бы, процент. Мы подписали бумаги, не читая, в шоке, в отчаянии. Амерули после этого затихли — будто испугались влиятельного графа. А через месяц он потребовал всю сумму назад. Немедленно и полностью. А когда мы, как и следовало ожидать, не смогли ее вернуть… Он предложил альтернативу. Брак. Мой брак с его никчемным сыном.

София горько усмехнулась.

— И знаешь, зачем ему это было нужно? Зачем ему я, бесприданница из разоренного рода? Все до смешного просто. Оказывается, Левашовы… Вот уже восемь лет как являются главными и единственными поставщиками вин к императорскому двору.

Я застыл, услышав это. Словно ледяная струя пробежала по моему позвоночнику. Весь вечер, все разговоры, все переживания — все это вдруг сложилось в единую, ужасающую картину. Это не была просто подлость. Это был хладнокровно спланированный, многоходовый бизнес-план, замешанный на крови и предательстве.

Левашов. Я не вникал в дела поставок во дворец — иных дел было по горло. Но тут же залез в телефон и проверил — все верно. Именно он поставлял добротные, но безликие вина из Фракии, Нормандии, Испанского королевства. Ничего особенного. Но прибыльно. Очень прибыльно. И вот теперь я понимал, как он это сделал. Он уничтожал или поглощал мелких, но талантливых производителей. И род Ткеладзе с их уникальным вином был одной из таких жертв. Он не просто хотел заполучить Софию. Он хотел навсегда похоронить секрет вина, что могло бы составить ему конкуренцию, или, что более вероятно, присвоить его себе, убрав с дороги последних наследников.

Во мне все закипело. Та самая холодная ярость, что я обрушивал на врагов империи, теперь обратилась на подлого спекулянта, который ради наживы уничтожал наследие веков, ломал судьбы людей. Он посмел играть в свои грязные игры, прикрываясь моим именем, именем Императора! Он поставлял ко мне на стол бездушные суррогаты, пока настоящее, живое вино, пропитанное историей, должно было исчезнуть по его милости. А потом вернуться, но уже под его маркой.

Я оттолкнулся от столба. Мое лицо, должно быть, стало маской из льда и гранита. София, увидев мое выражение, испуганно отшатнулась.

— Мстислав?

Я подошел к ней, и мои пальцы сами собой сжали ее руки. Они были ледяными.

— Теперь я понимаю все, — проговорил я, и мой голос звучал низко и опасно. — Теперь я понимаю все до конца.

Во мне бушевала буря. Это было уже не просто личное дело. Это касалось чести короны. Меня обманывали. Под самым моим носом уничтожали часть культуры моей же империи. И чуть не погубили девушку, которая сейчас смотрела на меня с надеждой и страхом.

— Он ответит за все, София, — пообещал я, глядя прямо в ее глаза. — Левашов ответит за твой род, за твоего отца, за каждую слезу твоей бабушки. Клянусь тебе этим.

И в тот миг я уже не просто видел перед собой хрупкую девушку, которой был очарован. Я видел живую душу поруганной традиции, несправедливости, с которой я, Мстислав Инлинг, был обязан покончить. Охота начиналась. И на этот раз добычей будет не османский визирь, а алчный русский граф, позабывший о чести. И Амерули тоже стороной не обойду.

После моих слов в беседке повисла густая, насыщенная тишина, как сам воздух, напоенный ароматом зреющего винограда. Я видел, как мое молчание, моя неподвижность отзывались в Софии новой волной тревоги. Она, выложив свою боль, свою историю предательства и потерь, теперь ждала — приговора? Снисхождения? Я видел тень сомнения в ее глазах — а не отшатнется ли теперь этот могущественный властитель, не покажется ли ему ее история слишком грязной, слишком провинциальной, недостойной его внимания?

Но во мне бушевало не отвращение. Во мне кипела холодная, целенаправленная ярость. Ярость судьи, обнаружившего, что в его вотчине творится неправедный суд. Ярость хозяина, понявшего, что его обкрадывают прямо под носом. И сквозь эту ярость пробивалось иное, более личное, более теплое чувство — желание защитить. Защитить ее, эту девушку с глазами, полными боли и достоинства, и все, что за ней стояло, — память предков, древние лозы, секрет, хранимый веками.

Я разомкнул пальцы, все еще сжимавшие ее холодные руки, и сделал шаг назад, чтобы обрести необходимое для решения пространство.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал не как у влюбленного, а как у стратега, оценивающего поле предстоящей битвы. — Ситуация ясна. Теперь слушай меня внимательно, София. Я предлагаю тебе выход. Не как император Российской империи. Император не может вмешиваться в дела между аристократическими родами. Но я могу действовать как частное лицо. Как глава собственного, пусть и не самого большого, рода Инлингов.

Она смотрела на меня, не понимая, широко раскрыв глаза.

— Род Ткеладзе и его активы — виноградники, дом, рецептура — нуждаются в инвестициях. Я становлюсь вашим инвестором. Я выкупаю у тебя и твоей бабушки часть бизнеса. Не весь, — подчеркнул я, видя, как в ее взгляде мелькает испуг. — Ровно такую долю, которая позволит мне считать себя полноправным и заинтересованным партнером. Взамен я вливаю в дело средства, необходимые для погашения всех долгов Левашову — с его грабительскими процентами — и для восстановления виноградников и производства. Впрочем я распорядился все ваши долги аннулировать, но это будет подстраховка на тот случай, если он ослушается. Все же по факту, я не имею права требовать подобного.

Я позволил себе легкую, почти деловую улыбку.

— Как партнер, я буду, разумеется, получать свою долю прибыли. А точнее — буду забирать половину произведенного вина со значительной скидкой. Скажем, в десять процентов. Остальное — ваше. Вы сможете торговать им, как сочтете нужным. И, что самое главное…

Я сделал паузу, чтобы мои слова прозвучали с нужным весом.

— … всем заинтересованным лицам, и в первую очередь графу Левашову, будет недвусмысленно дано понять, что эти виноградники, этот дом и эта семья находятся под моей личной защитой. Не под защитой короны. Под моей. Мстислава Инлинга. И тот, кто посмеет тронуть то, что принадлежит мне, будет иметь дело лично со мной. Так вам с Наной будет проще отбиться от любых недоброжелателей. Левашов — трус. Он не рискнет связываться с тем, кто стоит за мной, даже без императорского титула. Я дарую вам право разместить на воротах бронзовый щит с гербом Инлингов.

Я видел, как она переваривает мои слова. Сначала недоверие, потом проблеск надежды, а затем — медленное, всеобъемлющее понимание и дикая радость. Это не была милость. Это не была подачка. Это было деловое предложение, пусть и абсолютно неравное по силам сторон, но предложение, которое оставляло им достоинство, их дом, их дело. Оно не делало их своими должниками; оно делало их партнерами. Пусть и младшими.

А щит — ну да, дожила до нынешних времен эта традиция, идущая еще от моего деда. Бронзовый щит давался всяким торговцам, в которых были заинтересованы Инлинги. Серебряный — служивому люду, ну, и золотой — это уже прямым родичам. И горе было тому, кто посмеет покуситься на наше. Ведь империя — это Инлинги, а Инлинги и есть империя. Род не отделим от трона. Поэтому, выступая как частное лицо, я все же брал род Ткеладзе под защиту империи. Такой вот юридический парадокс.

— А что же… Амерули? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучала застарелая, как скала, боль.

— Амерули, — мои губы растянулись в безрадостной улыбке, — это вопрос, который я решу сегодня же. Сейчас же я свяжусь со своими юристами в Новгороде. Они быстро подготовят все необходимые документы на инвестирование и передачу доли. Одновременно с этим будут подняты все архивы, касающиеся той самой «родовой войны». Уверяю тебя, с точки зрения имперского законодательства, их действия — разбой, убийство и захват чужой собственности. Я не стану посылать против них войска. Но я обрушу на них весь вес закона. У них отнимут все, что они незаконно присвоили. Их имя будет опозорено. Они станут изгоями. Иногда бумага и печать — куда более страшное оружие, чем клинок. Хотя и демонстрация силы, думаю, будет не лишней.

Я посмотрел на солнце, оценивая время.

— Похоже, мой отъезд в Новгород откладывается, как минимум, на день. Что ж… — я перевел взгляд на нее, и в этот миг стратег во мне уступил место просто мужчине. — Это, наверное, правильно. Мне и самому… не хотелось уезжать.

София стояла, все еще не в силах поверить в происходящее. Ее мир, который еще час назад был зажат в тиски между долговой ямой и браком с ненавистным человеком, вдруг распахнулся. Не просто появился выход. Появился покровитель, партнер, месть и надежда — все в одном лице. И все это — без унижений, без просьб о милости.

— Просто… так? — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Все разрешится вот так… просто?

— В этом мире нет ничего простого, София, — тихо ответил я. — Но для таких, как Левашов и Амерули, есть нечто простое — сила. И сейчас она на твоей стороне.

Она неверяще качала головой, и по ее щекам, наконец, покатились слезы. Но это были слезы облегчения. Слезы, знаменующие окончание многолетнего кошмара. Она сделала неуверенный шаг ко мне. Потом другой. И вот она уже оказалась совсем рядом, ее лицо, залитое лунным светом и слезами, было обращено ко мне с таким выражением благодарности, надежды и чего-то еще, что я не смел назвать, что у меня перехватило дыхание.

И тогда она закрыла оставшееся между нами расстояние. Ее руки поднялись и обвили мою шею, а ее губы, мягкие, прохладные и соленые от слез, нашли мои.

Мир взорвался.

Это не был осторожный, робкий поцелуй. Это было падение в бездну. Взрыв удовольствия, столь яркий и ослепительный, что он начисто сжег во мне императора, волхва, убийцу. Остался только я — Мстислав, мужчина, в объятиях которого трепетало самое желанное, самое хрупкое и самое сильное существо на свете. Я ответил ей с той же страстью, сжимая в объятиях ее гибкий стан, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с моим. В тот миг, погруженный в ее аромат, во вкус ее губ, я с абсолютной, животной ясностью понял — я никому ее не отдам. Никогда. И ни за что. Она — моя. Моя добыча. Моя награда. Мое прикосновение к чему-то настоящему, что не имеет цены.

Мы оторвались друг от друга почти одновременно, запыхавшиеся, с пылающими щеками. Ее глаза сияли в темноте, как два черных бриллианта. В них не было ни капли сомнения или страха. Была лишь тихая, потрясенная уверенность.

Я провел рукой по ее щеке, смахивая слезу.

— Теперь, — сказал я, и мой голос снова обрел твердость, но теперь это была твердость человека, знающего, за что он борется, — теперь пора заняться делами.

Взяв меня за руку, уже не с порывистостью влюбленной девушки, а с уверенностью спутницы, она повела меня из беседки, из-под сени виноградных лоз, обратно к дому.

К Нане, к бумагам, к телефонным звонкам, к началу войны, которую я только что объявил во имя ее. И на душе у меня было и странно спокойно, и ликующе светло. Пусть Разумовский рвет и мечет. У императора нашлось дело поважнее всяких там войн. Личное дело.