Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 3

Глава 3

— Ваше Величество…

Красотка, оказавшаяся первой в забеге потенциальных невест, присела в реверансе. Настолько низком, что я едва не дернулся, чтобы поймать ее мячики, грозящие вот-вот вывалиться из глубокого декольте.

— Княгиня Стародубцева, Василиса Андреевна.

— Очень рад знакомству, — вымученно улыбнулся я, понимая, что сейчас мне станет плохо.

Мало того, что я просто не запомню все эти имена, так еще и от запаха ее духов у меня сразу разболелась голова. Говорят, мужчина и женщина притягиваются друг к другу благодаря именно запаху — типа, древний инстинкт и все такое… Так вот, к этой я явно не притянусь. А скорей, наоборот.

— Ваше Величество… Ваше Величество…

Спустя пару минут я оказался в окружении вражеских войск. Отступать было некуда — позади колонна. Идти в атаку — людей много, стесняюсь. И что делать-то⁈ Не приучен я к такому. Мне бы меч, копье, коня, да на линию огня. А вот эти злые бабы, это все не для меня!!!

Но кого интересует мнение какого-то там императора, когда на кону корона Российской империи? То-то же.

Попытался было защититься Настей — она все же поопытней в этих делах. Но куда там. Ей, кажется, доставляло изрядное наслаждение наблюдать за моими мучениями. Предательница!

Где мои Вега и Арина⁈ Я чуть ли не взвыл, рыская взглядом по залу еще спустя пару минут выноса мозга.

Но, к моему глубокому счастью, пытка дамами продолжалась не слишком долго. Их сменили взрослые мужики, решившие, что наступило самое подходящее время, чтобы макнуть молодого императора в ворох своих старых проблем.

Первым, как и следовало ожидать, ко мне подступил князь Сергей Владимирович Курагин, человек с лицом умудренного жизнью сокола и глазами ростовщика. Его род вел свою историю едва ли не от самого Гедимина, и он никогда не позволял забыть об этом.

— Ваше величество! — его голос, густой и медовый, был полон подобострастия, которое не могло скрыть железной уверенности в своем праве быть первым. — Позвольте поздравить вас от лица всех старых родов. Наконец-то империя обрела твердую руку! А танец… О, это был восхитительный жест! Такая трогательная преданность семье — качество, увы, редкое в наше время.

Он ловко вложил свою пухлую, украшенную перстнями руку в мою, заставляя пожать ее. Я почувствовал холодок от его влажной кожи.

«Твари», — пронеслось у меня в голове. Всего полгода назад этот же Курагин в Тайном Приказе, дрожа от страха, клялся в верности регентскому совету и сдавал своих сообщников, лишь бы сохранить свои литовские владения. Читал я досье, заботливо подсунутое мне Разумовским, на многих из присутствующих сегодня в этом зале. Так что вполне себе представлял, кто есть кто.

— Благодарю вас, князь, — мой голос прозвучал ровно, бесстрастно. — Семья — это главная опора государства.

Я отпустил его руку, делая едва заметный шаг назад, но он тут же настойчиво сократил дистанцию.

— Именно так, государь, именно так! — подхватил он, и его глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, скользнули по Насте, которая робко прижалась к моей руке. — Ваше Высочество, позвольте отметить, вы просто расцвели! Прямо ангел во плоти. Моя супруга не находит слов от восхищения. А наша Анечка, помните, та, что в розовом, — он кивнул куда-то в толпу, — она ведь почти ровесница великой княжне. Было бы прекрасно, если бы они могли дружески общаться… Это сблизило бы наши дома.

«Женись на моей дочери. Возьми в жены. Или можешь забрать даже жену, если она тебе понравится. Сделай ее императрицей, а меня — тестем и настоящим правителем за спинкой твоего трона».

Эта мысль витала в воздухе, густая и неприятная, как чад от сгоревшей плоти. Я видел, как Настя напряглась, чувствуя себя товаром на аукционе.

— Великая княжна еще слишком молода для светских раутов, князь, — парировал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. — Но ваше предложение… мы учтем.

Курагин отступил. Тут же в образовавшуюся брешь втиснулась другая фигура — граф Петр Алексеевич Обухов, человек нового поколения, чье состояние и титул были выкованы не на пожелтевших пергаментах, а на полях недавних войн и в душных кабинетах Тайного Приказа, где он был моим, как ему казалось, соратником и ставленником князя Орлова. Он был грубоват, прямолинеен и оттого не менее опасен.

— Государь, — учтиво кивнул он без подобострастных реверансов, не уподобляясь Курагину. Его рукопожатие было твердым, как сталь.

— Поздравляю. Танцуете вы прекрасно. Уверен, на поле боя вы проявите себя столь же блистательно…

В его словах присутствовала не только лесть, но и скрытый укор: «Не забывай, кто привел тебя к власти».

— Спасибо, Петр Алексеевич. Без вашей поддержки и поддержки многих других, быть может, этот день и не настал бы.

Я бросил ему кость, которую он жаждал. Его глаза блеснули от удовлетворения.

Ничего — радуйся, пока можешь. Недолго осталось. У меня на столе лежало множество папок с документами, где четко было расписано, кого, куда и за что. И каждая из них ждала своего часа. Всех помню и никого не забуду.

— Все для империи, Ваше Величество, — отбарабанил он, но тут же перешел к своему. — Вот только пока мы здесь танцуем, там, на местах, творятся безобразия.

Он бросил колкий взгляд на Курагина, что не спешил уходить, вслушиваясь в наш разговор.

— Некоторые «столпы государства» на своих землях вершат суды, будто они не верноподданные, а удельные князья времен раздробленности. До меня дошли слухи, что в имениях князя Курагина, к примеру, государевы указы о рекрутском наборе… Скажем, трактуются весьма вольно. Создается впечатление, что собственные «законы» ставятся выше государевых…

Курагин вспыхнул, как факел.

— Это клевета! Ваше Величество, прошу вас… Граф Обухов известен своими… фантазиями. Он просто пытается очернить верных вам людей, дабы самому забраться повыше!

Я стоял меж них, чувствуя, как злость закипает во мне горячей и едкой волной.

«Стервятники! Делите шкуру неубитого медведя. Мой трон еще не впитал тепло моей задницы, а вы уже тянете к нему свои грязные лапы!» — проносилось в моей голове.

Они думали лишь о своих поместьях, о своих кошельках, о своей власти. Не об империи, не о народе, изнемогающем от поборов и барщины, не о границах, которые нужно укреплять. Нет. Их мирок ограничивался собственными охотничьими угодьями и будущим их ненасытных детей.

— Господа, — процедил я, и в моем голосе впервые прозвучала сталь, заставившая их на секунду замолчать. — Сегодня день единения и радости. Не стоит омрачать его слухами и пересудами. Все вопросы административного свойства будут решаться в установленном порядке, через совет министров и личные аудиенции.

Следующие полчаса я отделывался общими, ничего не значащими фразами, как обученный попугай: «Будем разбираться», «Ваше усердие мне известно», «Мы позднее вернемся к этому вопросу»… Каждое слово давалось мне с трудом. Внутри все клокотало. Я видел их насквозь. За вежливыми улыбками скрывалось желание манипулировать мной, как марионеткой. Настроить Обухова против Курагина, Лопухина против Меньшикова, Разумовского против Громова, всех против всех, лишь бы в мутной воде урвать себе кусок пожирнее.

Ко мне подкатил еще один царедворец, уже с двумя дочерьми-близнецами на выданье.

«Ваше величество, позвольте представить… Они так мечтали увидеть своего государя… А вы, ведь, как мы слышали, ценитель прекрасного…»

Я смотрел на этих девочек, лет по семнадцать, с одинаково пустыми, кукольными лицами. Их отец, граф Зубов, предлагал их, как пару породистых щенков.

— Жена-то может быть и не одна, — его прямой намек пронесся в моей голове эхом. Меня чуть не стошнило.

Но я улыбался. Кивал. Жал протянутые руки. Мои губы произносили учтивые слова, в то время как разум кричал: «Ничего! Недолго вам, шавкам, лаять у ног трона. Наберусь сил. Окрепну. И тогда…»

Я видел описания их имений в отчетах Тайного Приказа. Каждое фактически независимое королевство. Свои суды, выносящие смертные приговоры вопреки государевым указам. Свои отряды вооруженной стражи, больше похожие на частные армии. Свои законы, по которым крестьянина могли засечь до смерти за потраву, а его дочь забрать в дворню для «услуг» молодому барину.

Они возомнили себя императорами на своей земле. Они забыли, что есть одна-единственная верховная власть. Моя.

«Сковырну, — мысленно повторял я, глядя в улыбающееся лицо графа Зубова. — Сковырну всю эту заразу. Обрежу привилегии. Введу имперских судей. Назначу бояр и воевод, лично мне подотчетных. Разоружу ваши частные армии. Вы, с вашим барством и вседозволенностью, — гнойник на теле России. И этот гнойник будет выжжен».

— Ваше величество, вы как будто о чем-то задумались, — сладким голосом произнес Курагин. — Не о тяжести ли короны? Не беспокойтесь, старые слуги отечества всегда готовы разделить с вами это бремя.

Его наглость была безгранична. Он уже видел себя главным советником при мне.

— Корона действительно тяжела, князь, — ответил я, и моя улыбка стала чуть уже, чуть холоднее. — Но я предпочитаю нести ее сам. Без помощи. А теперь извините, господа. Меня ждут другие дела.

Я сделал шаг, и на этот раз моя воля, словно невидимая стена, заставила их расступиться. Проходя сквозь их строй, я чувствовал спиной их колючие, полные ненависти и надежды взгляды.

Настя, все еще держась за мою руку, шла рядом, маленький тихий островок в этом бушующем море лицемерия.

Я подвел сестру к группе фрейлин.

— Побудь пока с ними, — тихо сказал я ей. — Тебе здесь будет безопаснее. Или, если надоест, включи истеричку и посылай всех лесом.

Она кивнула, понимая все без слов.

Я отошел к высокому арочному окну, вновь оставшись наедине с собой и с ночным городом за стеклом. Гнев во мне еще кипел, но теперь он был холодным, обдуманным, как закаленная сталь. Пусть думают, что я мягок, что меня можно окрутить, приручить, использовать. Пусть.

Я смотрел на огни Новгорода, на темные очертания стен и башен, за которыми лежала моя империя. Империя, которую предстояло очистить. Сил было пока мало, союзники ненадежны. Но у меня был козырь. Видар. Его знание, его технологии — это был рычаг, который мог перевернуть мир. И перевернет. Надо лишь с ним нормально поговорить — знания двух миров, объединенные в одно целое, могут многое.

Я повернулся спиной к шумному залу, к этим «верным слугам отечества». Пусть веселятся. Пусть строят свои козни. Их вольнице осталось недолго. Скоро придет время собирать камни. И я начну с их привилегий.

Отойдя от оконного проема, я нашел относительное уединение в нише между двумя массивными пилястрами, уставленными бронзовыми вазами с невиданными тропическими цветами. Их сладкий, приторный аромат кружил голову, смешиваясь с остальными запахами зала.

Я закрыл глаза на мгновение, пытаясь стереть из памяти назойливые, жадные лица Курагина, Орлова, Зубова, Липницкого, Воеводина… Но они будто выцарапали свои черты на внутренней стороне век.

«Стервятники… твари…» — ритмично стучало в висках, сливаясь с отдаленным гулом музыки и голосов.

И тут я почувствовал иное присутствие. Легкое, почти неслышное, как дуновение ветра с Волхова — реки, на которой стоял Новгород. Открыв глаза, я увидел ее. Она стояла в тени колонны, словно часть от нее отделилась и приняла человеческий облик. Арина.

— Устал? — ее голос был тихим, но он прорезал весь шум, как отточенная бритва.

В нем не было подобострастия, не было жалости. Лишь простое, почти бытовое сочувствие, с которым могут обратиться к человеку, долго копавшему землю.

Я не смог сдержать тяжелый, почти стонущий вздох. С ней я всегда мог быть собой. Без масок, без императорского величия.

— Да терпимо, — выдохнул я, отводя взгляд в сторону, где кружились пары. — Просто не привык к такому вниманию. Кажется, каждый мускул на моем лице изучается, как карта сокровищ.

Арина сделала шаг вперед, оставаясь в тени. Ее губы тронула улыбка.

— А зачем тогда с трона ушел? — спросила она просто. — Сидел бы себе, возвышался над всеми, как идол в золотом киоте, и никто просто так подойти не решился бы. А раз пошел в «народ», спустился с пьедестала, значит, показал всем, что желаешь общения. Сам дал им право себя атаковать.

Ее слова были настолько очевидны и в то же время настолько гениальны в своей простоте, что у меня вырвалось грубое, тихое ругательство, старое, как холм, на котором стоял дворец:

— Навь!.. Откуда ж я знал! Я в вашем придворном этикете, в этих пауках, плетущих сети из полутонов и намеков, не разбираюсь. Я думал, что быть среди них — значит, показывать свою близость.

— Близость они воспринимают как слабость, — парировала Арина, ее серые глаза мерцали в полумраке. — Или как возможность. Для них ты либо недосягаемый бог, либо лакомый кусок. Третьего не дано. Ну что, урок усвоил? Теперь садись обратно и сострой задумчивое, величественное лицо. Уверяю тебя, как только ты водрузишь себя обратно на ту гору парчи и красного дерева, как только твой взгляд устремится куда-то в будущее империи, никто не рискнет тебя побеспокоить. Им будет страшно нарушить ход твоих великих дум.

Она говорила с легкой иронией, но я знал — это чистейшая правда. Арина, выросшая в блеске столицы, научившаяся выживать среди ножей и предательства, понимала природу власти куда лучше всех этих лощеных аристократов. Власть — это дистанция. Страх. Таинственность.

Мне вдруг до боли захотелось, чтобы она была рядом. Не здесь, в тени, а там, на возвышении. Чтобы ее холодный, ясный ум был моим щитом против всей этой липкой лести.

— Пойдешь со мной? — спросил я тихо, почти по-детски.

Она покачала головой, и ее темные волосы колыхнулись, словно крылья.

— Рано еще им знать о нашей связи, Мстислав, — ее улыбка стала шире, хитрой и прекрасной. — Пусть пыжатся, пусть тратят состояния на наряды для своих дочурок, пусть строят козни друг против друга в надежде, что ты, наконец, опустишь свой царственный взор на их болонку. Эта суета, эта надежда — на пользу тебе. Пока они гадают, ты можешь действовать. Тайна — твое оружие. А я… — она кивнула в сторону зала, — я лучше послушаю, о чем говорят в углах, когда думают, что их не слышат. Уверяю, за вечер я соберу больше полезного, чем твой Приказ Тайных Дел за месяц.

Она была права. Всегда права. Арина была моими глазами и ушами в том мире, который я никогда по-настоящему не познаю — в мире сплетен, шепотков в темных переулках, в мире, где решаются настоящие дела, а не их бутафорское отражение в бальных залах. Она контролировала всю преступность Нижнего города не силой, а умом, и эта же сеть собирала для нее слухи, порочащие и полезные. Она была моей самой большой тайной и самым надежным союзником.

— Хорошо, как скажешь, — тяжело вздохнув, я кивнул.

Она растворилась в толпе так же бесшумно, как и появилась, став снова всего лишь еще одним силуэтом в калейдоскопе платьев и мундиров. Я остался один, но теперь ее слова горели во мне, как факел. Я почувствовал не злость, а холодную решимость.

Обходя главные скопления гостей широкой дугой, я направился обратно к трону, что возвышался на небольшом помосте. Прошел мимо почтительно расступившейся свиты, поднялся по трем ступеням и уселся.

Парча моего кафтана с шуршанием приняла форму трона. Я положил руки на резные золоченые подлокотники, почувствовав под пальцами холод гладкого дерева. И, следуя совету Арины, сделал «задумчивое лицо».

Я представил, что смотрю не на этот зал, а куда-то далеко, за стены дворца, на бескрайние просторы империи. На леса Сибири, на степи Дикого поля, на верфи Архангельска и порты Балтики. Я пытался направить взгляд внутрь себя, на планы, которые роились в голове: переустройство армии по образцам, которые были у нас раньше, реформа судопроизводства, чтобы никакой Курагин не мог творить свой суд, прокладка дорог, развитие мануфактур… Я пытался выглядеть одухотворенным, погруженным в великие мысли государя.

Но судя по тому, как мгновенно затихло пространство передо мной, как замелькали испуганные взгляды и как даже самые наглые царедворцы, собиравшиеся подойти, замерли в нерешительности в нескольких шагах от помоста, — у меня получилось не одухотворенное лицо, а скорее злобная морда, на которой периодически мелькал волчий оскал.

Внутреннее кипение, та ярость, которую я сдерживал все это время, видимо, прорвалась наружу и застыла в моих чертах. Брови сдвинулись, губы сжались в тонкую, жесткую линию, взгляд, устремленный в никуда, стал тяжелым, колючим, полным немого обещания расправы. Я не видел своего отражения, но видел эффект. Он был поразительным.

Толпа перед троном буквально расступилась, образовав пустую буферную зону. Шепотки стихли. Музыка играла, но, казалось, что и она звучит приглушеннее. Ко мне больше никто не подходил. Ни с поздравлениями, ни с просьбами, ни с предложением рук и сердец своих дочерей. Я был снова недосягаем. Идолом. Как и советовала Арина.

И в этом одиночестве, на вершине, в вынужденной изоляции, я почувствовал не раздражение, а странное облегчение. Наконец-то я мог думать. Планировать.

Я перевел взгляд на ту самую колонну, в тени которой несколько минут назад стояла Арина. Ее там уже не было. Но я знал — она здесь. Она наблюдает. Она слушает. И вскоре, когда этот маскарад закончится, она придет ко мне и расскажет все, что услышала: кто с кем сговаривается, кто кого подсиживает, у кого какие долги и какие тайные пороки.

А я… Я буду сидеть на этом троне. С каменным, «злобным» лицом. И ждать. Ждать, когда наберусь достаточно сил, чтобы сковырнуть всю эту прогнившую, самодовольную аристократию, обрезать их привилегии, поставить на место тех, кто возомнил себя царьками в своих уделах. Но радоваться этой свободе им оставалось недолго. И первым шагом к их укрощению будет это молчаливое, одинокое сидение на троне под испуганными, подобострастными взглядами.

Они боялись моего гнева. И они были правы. Их время подходило к концу.