Межевик

Глава 2

Когда ты молодой и просыпаешься в непонятном месте, то это может вызвать разве что легкое недоумение. Когда подобное случается в зрелом возрасте, то наводит на ряд размышлений. Самое поверхностное из них — а не мудак ли ты часом, раз так напился вчера? Из тех, что повесомее: «Поздравляю, Михаил Евгеньевич, вот ты и познакомился с прекрасным немцем по фамилии Альцгеймер».

Странно то, что в полной мере я не мог отнести себя ни к одной из категорий. Я был трезв, помнил все, что произошло вчера, и вообще чувствовал себя прекрасно, словно спал не на асфальте возле мусорки, а на ортопедическом матрасе из рекламы про лучшую жизнь.

Более того, даже сны остались в памяти — какие-то красочные, объемные, но не менее странные. В них хромающая старуха долго и неторопливо омывала меня холодной водой. Вот я прям уверен, что вода была холодная. И омывала она меня, как покойника.

Я тряхнул головой, стараясь прийти в себя, хотя сделать это было непросто. После всего произошедшего реальность категорически отказывалась возвращаться в привычное русло. Конечно, есть вероятность, что это все бред и я, ну не знаю, упал, когда шел от Кирпича, и ударился головой. Или один из охранников Викторыча приложил меня. Я коснулся груди и нащупал новый шрам сантиметров в десять, тянущийся наискосок в районе сердца. Даже ущипнул себя. Больно, значит, не сплю.

А вот что странно — не болело все остальное. Ни многострадальное колено, ни множество старых шрамов, которыми была покрыта моя потрепанная «шкура». Ни даже поясница. Кто прожил больше пятидесяти, понимает: боль — это синоним жизни. Она сопровождает тебя с самого утра, пусть и слабыми отголосками. А теперь кроме странного рубца на груди все прочие неприятные ощущения ушли. Не скажу, что это было плохо, но точно непривычно.

Еще один интересный момент — это сам сон. Последние несколько лет я мучался бессонницей. Если за сутки подремать часов пять — это считалось истинной удачей. А сейчас я просто продрых всю ночь даже ни разу не проснувшись…

Более того, новая реальность продолжала подбрасывать дровишек неадекватности в мой рушащийся мирок. Надо отметить, что очнулся я возле центрального рынка, недалеко от помойки, где оказались свалены поддоны, доски, коробки с испортившимися овощами и прочий мусор. Время было раннее, народу никого, кроме странной компашки метрах в пятнадцати.

Сначала мне показалось, что трое школьников кошмарят какого-то бомжа. Что поделать, времена сейчас пусть и прогрессивные, но злости от этого в людях не меньше. Иногда такие ребята даже не осознают, что делают, снимая свои «развлечения» ради хайпа. Хотя именно их действия довольно сильно уменьшают телодвижения по сбору «доказухи».

Но когда я немного сфокусировался, то понял, что компания очень уж странная. «Школьники» одеты впопыхах, кое-как, в нечто безразмерное, выцветшее, больше годящееся для того, чтобы такими тряпками мыть полы. И все были какие-то… уродливые. Нет, я не ярый поклонник судить о человеке по внешности, но тут предстала скорее констатация факта: лица несимметричные, носы словно десятки раз переломанные, у одного скуловая кость как-то странно вспучена, у другого надбровные дуги буквально нависают над глазами. Как если бы Бог в последний седьмой день увидел, что у него осталось еще немного глины и набросал этих коротышек наспех и без особого желания.

Впрочем, и их жертва тоже оказалась весьма презабавной. С первого взгляда можно было подумать, что это обычный человек, разве что с аллергией на слово «спорт»: висящие валики живота, бесформенные руки, оплывшая, будто жидкая шея, дряблые брыли вместо щек. И кожа бледная, с «бильярдным загаром».

Если даже не отталкиваться от необычного внешнего вида ранних посетителей городского рынка, было очевидно, что тут происходит. Эти трое некрасивых коротышек издевались над типом с нарушением пищевого поведения. Толкали, периодически пинали, тут же со смехом отскакивая прочь, в общем, вели себя в высшей степени невоспитанно.

— Эй вы, от мужика отстаньте!

Я думал, что придется несколько раз повторять. Молодежь нынче пошла, как бы сказать помягче, непонятливая. Но вот эта троица вдруг опешила, медленно переведя взгляд на меня. И внутри родилось нехорошее ощущение, напоминающее нечто среднее между поднимающейся тошнотой и дурным предчувствием.

Потому что «пацаны» оказались мужичками. Только, как я уже отметил, весьма страшненькими, и несуразно мелкими. Нет, не карликами, здесь было что-то другое. А еще от них веяло опасностью.

— Рубежник, чо ли, дядько? — ткнул один из них, своего соседа.

— Рубежник. Только слабенький совсем, ивашка, — ответил тот, стоящий в середине. Видимо, главнюк.

— Тикать надо, — даже сделал два шага третий. — Рубежников обижать нельзя, дядько. За ним остальные придут.

— Да погодите, — почесал кривой подбородок главнюк. — Это же новенький. Недавно рубец получил. Хист в нем только клубиться начал. Едва ли он клятву принес. Получается, о нем и не знает никто.

Вот теперь в этой троице что-то изменилось. Если секунду назад они выглядели если не напуганными, то всерьез обеспокоенными, то внезапно стали какими-то ожесточенными, злобными. Я неторопливо подобрал валяющуюся рядом доску от поддона, стараясь не обращать внимания на впившуюся в палец занозу. Затевалось явно что-то не очень хорошее. Ну что ж, раз нет возможности решить все другим путем — так тому и быть. Я для убедительности поднял доску и… троица заорала, а затем бросилась врассыпную.

— Дела… Не думал, что выгляжу настолько угрожающе, — задумчиво пробормотал я.

Ребята действительно оказались нелогичные. Сначала меня испугались, потом решили надавать по рогам, а в итоге все же разбежались. Не удивлюсь, если это были инициаторы введения утильсбора. Там логика примерно такая же.

— Это не ты, рубежник, это я их шуганул, — тихо, словно слабый сквозняк, прошелестел толстяк.

— Чего ты? — неторопливо подошел я к нему, но доску выбрасывать не стал.

Опасался, понятное дело, не толстяка. Он выглядел бледной тенью отца Гамлета. Короче, очень хреновенько выглядел. Краше в гроб кладут. Поди, правда, найди под него гроб.

— Я отвадил. Это моя природная магия.

— Магия? — протянул я.

Нет, окажись я в подобной ситуации еще хотя бы сутки назад, то поставил бы диагноз без всякого психиатра. Однако теперь, после всей свалившейся на мою седеющую голову дикости, можно было начинать верить в самое несусветное.

— А ты, значит, маг? — поинтересовался я.

— Скажешь тоже. Я брюхач. Он же жирила, но сейчас больше жиртрестом кличут. Не прижились славянские названия. Нечисть я.

— Нечисть, как… — я какое-то время подыскивал нужное слово. — Вроде чертей, нечисть?

— Черти, бесы, кикиморы, лешие. Да, все мы одним миром мазаны.

— Погоди, а я тоже, получается, нечисть?

— Какая же ты нечисть? — на бледном лице толстяка мелькнула мимолетная улыбка. Казалось, она даже придала ему сил. — Ты человек. Раньше был чужанином, в одном мире только жил, а ныне вон рубец получил. Следовательно, ты теперь рубежник.

Ну да, ну да, последнее слово я частенько слышал за последние сутки. Ага, значит вот что за шрам возле сердца. Он появился как раз после того, как умер тот раненый. Мне это напоминало индуистскую мифология, согласно ей в каждом человеке есть божественная искра пуруша, которая в отличие от тела не умирает, а перерождается раз за разом. Конечно, я тот еще индуист, многое мог напутать, но в целом картина представлялась такая.

— И чего теперь делать? — спросил я.

Видимо, вопрос оказался слишком философским. Ибо жиртрест, как он себя назвал, развел руками.

— Мне бы пожевать чего. Я потому у помойки и оказался. Тут порой бывает что съедобное.

Собственно, я не имел ничего против того, чтобы накормить обжору. Понятно, что тому бы следить за собой, добавить в рацион побольше белков, побольше двигаться, но кто я такой, чтобы учить людей, как им жить? То есть не людей, нечисть. Подумал и тут же про себя усмехнулся. Как-то быстро я свыкся с подобным вывертом сознания. С другой стороны, реальность слишком уж сильно подталкивает меня к новой жизни… А ведь так оно и есть, этот рубец, как назвал его брюхач, это не просто шрам. Я уже сейчас чувствую себя по-другому. Колено не болит, спал как младенец, да еще силы столько, словно мне годков двадцать вернули. Я мог поспорить, что способен сейчас пробежать километров пять и даже не запыхаться.

А затем взглянул на пораненный палец с занозой и увидел вовсе невероятное. Тонкий кусочек дерева очень медленно, но выходил из кожи. Прямо на глазах! Самолечение? Дела…

Брюхач мое раздумье явно отнес на своей счет.

— Ну, на нет и суда нет.

— Погоди, не суетись. Просто сейчас все еще закрыто, — вернулся я в реальность. — Даже шаурмы тебе взять не могу, время-то, — я поглядел на наручные часы, — пятый час утра.

— Беда, — протянул жиртрест. Потом посмотрел на меня заискивающе, как бездомная собака, которую ты от щедроты души внезапно погладили. — Может, у тебя дома есть какое угощение? Я непривередливый. Просто после того, как природной магией воспользовался, сил никаких нет.

Я тяжело вздохнул. С одной стороны, мне жуть как не хотелось вести домой… нечисть. Почему-то сложилось четкое понимание, что рубежники (а судя по тому лиходею и его товарищу, который и передал мне этот рубец, а вместе с ней и силу, это они и были) и нечисть — это как мухи и котлеты. Должны быть отдельно.

К тому же, это было попросту неразумно. Сколько я сам видел последствий таких случайных знакомств, когда застолья с новыми «друзьями» заканчивались поножовщиной. Понятно, что я с этим товарищем выпивать не собирался, это так, в целом.

С другой, появилось странное чувство, которому будто бы не было сил сопротивляться. Оно походило на тот самый жар возле шрама на груди. У меня даже мысли появились интересные, словно чужие. К примеру, этот жутко раскормленный мужчина действительно мне помог с той троицей. Конечно, непонятно, как бы все закончилось. Думалось, что я вполне бы отбился. Так уж повелось, что как меня только ни пытались убить, пока ни у кого подобное и не получалось. Но недооценкой тоже заниматься глупо. Эти некрасивые существа, вполне возможно, могли бы меня ранить.

— Да я все понимаю, — тяжело вздохнул жиртрест. — Какой рубежник в своем уме незнакомую нечисть домой поведет.

В последнее время из каждого утюга только и твердят, что доброта — это слабость. На доброго человека всегда можно «сесть, свесить ножки и ехать». Вот только мне казалось, что именно это свойство и отличает хорошего человека от… не от плохого, а от нечеловека. Я даже тряханул головой, пытаясь понять, это мои мысли или чьи-то чужие, но отметил интересную особенность. Как только я решил, что можно позвать к себе эту… нечисть, боль в груди утихла. Словно кто-то незнакомый мне что-то подсказывал.

— Ладно, пойдем до меня. Я на Красной звезде живу. Зовут-то тебя как? У нечисти вообще есть имена?

— Вот умей я обижаться, уже обиделся бы. Чего мы, нехристи какие? Я Витя, Виктор, то бишь.

— Миша, — подошел я к жиртресту и протянул ладонь.

Рукопожатие мне не понравилось. Кисть вялая, слабая, будто наполнена каким-то вязким желе. И вот именно в этот момент я словно окончательно осознал, что передо мной не человек.

— Миша, тут только такая незадача. Мне кажется, я не дойду. У меня последние силы на морок ушли.

— Замечательно. А поесть мне за тебя не надо? — с усмешкой спросил я.

— Да нет, что ты, с этим я сам прекрасно справлюсь. Есть я люблю.

— Не сомневаюсь.

К удивлению, это бесформенное и стремившееся заполнить собой все пространство тело я поднял без всякого труда. Хотя на первый взгляд весу в жиртресте было прилично, кило сто сорок, если не больше. Я же нес его как пушинку, удивляясь своей силе. Опять рубец? Интересно, что еще он дает?

— Расскажи мне о рубежниках, — попросил я на ходу. — И о хисте, про который эти коротышки говорили.

— А чего рассказывать. Есть обычные люди — чужане, а есть вы, кто отмечены рубцами — рубежники. У вас имеется волшебная сила, тот самый хист. Промысел, дар. Его по-разному называют.

— Как я понял, он переходит от одного человека к другому?

— Когда рубежник умирает, то хист должен другое тело найти. Если не находит, то будет мучать своего хозяина до последнего. Я сам не знаю, но говорят, страдания там адские.

Я кивнул, вспомнив раненого мужика, который все просил что-то взять. Теперь хотя бы все начало вставать на свои места. Хист, та самая волшебная сила, пыталась вырваться из умирающего тела.

— А если никого рядом не окажется? — уточнил я.

— То рубежник умрет, рано или поздно. Может, и с ума перед смертью от страданий сойти. А хист тогда случайному человеку перейдет. Обычно кто поближе, но и тут исключения случаются. А бывает, что хист на какое-то время вовсе исчезнет, вроде как будет ждать подходящего человека.

— Подходящего человека? — усмехнулся я. — Думаешь, со мной все произошло не случайно?

— Это как посмотреть. Кто-то скажет — совпадение. Бывает, что человек хисту противится. Промысел ведь каких-то действий требует для своего развития, а человек их делать не хочет. Мне кажется, что это сродни испытанию. Каждому оно свое дается.

— Погоди, что значит, хист растет?

— Рубежники они же разные бывают и между собой отличаются по силе. Вот таких, как ты, до пятого рубца, кличат ивашками, до десятого — ведунами, после кощеи, а затем… ну уже и не важно, здесь таких не водится. И чтобы стать сильнее, надо хисту своему следовать, либо убивать себе подобных. Тех, в ком тоже хиста много.

Он внезапно замолчал, со страхом глядя на меня. Я даже не сразу понял, что жиртрест испугался собственной участи. Ну да, схватил тут беспомощного парнягу, домой тащу. Обычно так начинаются криповатые ужастики с низким рейтингом.

— А что за следование хисту? Чего он требует-то?

— Каждому свое, — развел руками жиртрест. — Знавал я, к примеру, рубежника, который должен был сырое мясо есть. Другой напротив, людей угощал, через то сильнее становился. Такие пиры устраивал… — мечтательно протянул брюхач, вспоминая о чем-то своем. — Женя Сыч головы птицам откусывал. Нет, может у него и с животными такое работало, да только челюсть была маловата. Да и не протянул он долго.

— Дела…

Поначалу показалось, что все не так уж и плохо. Рубец дал дополнительные силы, вроде как вернул ощущения молодости, так что грех жаловаться. Немного напрягала, конечно, кончина предыдущего хозяина моего хиста. Если уж мы такие сильные и непобедимые, то какая хреновина убила рубежника?

— А что нечисть? Много ее?

— Хватает, — уклончиво ответил жиртрест.

— Много среди них опасных?

— Это опять же, как посмотреть, Миша. Например взять тех же злыдней, которых мы разогнали. Они же так, шушера, могут только толпой и на слабых нападать. Но разумные. Если видят, что способны числом задавить, в драку ввяжутся. А есть нечисть и неразумная.

— Что-то мне это слово не нравится.

— Нет, какая-то соображалка у них, наверное, есть. Но я к тому, что с ними не поболтаешь и не договоришься. Они чувствуют и понимают только силу. Если с такими столкнешься, то либо они тебя, либо ты их, по-другому никак.

Я вздохнул. На самом деле, даже многие среди разумных понимали только силу. Но в любом случае утро все больше переставало быть томным. Хотя, его таковым нельзя было назвать с того момента, как я проснулся возле мусорных баков. Да еще поди напрягись вспомни, как ты там оказался.

Мы меж тем повернули на самую лучшую улицу города воинской славы Ржева, носящую название Красной звезды. Лучшую, понятное дело, потому что здесь жил я. Правда, звучало это гордо, а выглядело уже более приземленно. К примеру, нормального асфальта тут сроду не было, так, щебень насыпали, чтобы дорогу дождями не размывало. Да и дома, как бы сказать, стояли весьма разные. Были и современные коттеджи — из кирпича или обшитые сайдингом, и откровенные развалюхи с призрачными намеками на забор. Мой домик, сказать по правде, остановился где-то посередине. Достался он от деда сначала отцу, а потом уже мне, но за своим жилищем я следил: в прошлом году перестелил крышу, по фасаду кое-что подшаманил, калитку поменял, покрасил все в синий цвет. Мужику в доме, как известно, работа всегда найдется, куда бы он от нее не пытался сбежать.

— Здорово, сосед! — крикнул мне Митяй.

Был он значительно младше, лет тридцати пяти. Однако после сороковника временные рамки сильно расплываются. Это когда тебе двадцать, то пятнадцатилетние парни кажутся щеглами, а накинь каждому из вас по десятке и все — никакой разницы. И чем старше становишься, тем эта грань видится все более зыбкой.

Работал Митяй на собственной «газели» по найму, иначе говоря, шабашил. Бывало, что срывался с самого утра, как сегодня, в другие дни сидел дома. Отмечал, что на жизнь хватает, да и я с расспросами особо и не лез. Все что надо, мне его жена и так рассказывала. Почему-то с женщинами у меня всегда получалось лучше находить общий язык.

— И тебе не хворать, Дима.

— А ты куда с утра пораньше собрался? Все, Миша, началось да? Надо срочно гречку по акции взять на другом конце города? Это все потому, что ты от коллектива отбиваешься.

Он хохотнул, ударив себя по необъятному пузу, явно довольный шуткой. Коллективом Дмитрий называл грустных и уставших от жизни мужиков в конце улицы, которые не знали, куда себя применить. И по старой русской традиции решали этот вопрос категорично и незамысловато — выпивали. Даже не из-за безнадеги какой-то, а скорее из-за скуки. Изредка разбавляя все это дело нардами и домино.

— Эта честная компания тебя до уголовки доведет, попомни мои слова, — спокойно сказал я. — Не со зла, само собой, и не специально, но доведет.

— Да ладно, Миша, ты чего? — сразу как-то сник Митяй. — Я же свою меру знаю. А что вчера с женой пошумел, так ты извиняй.

Я промолчал. Хотя бы потому, что вчера находился совсем в другом месте… Машина стояла во дворе, вот Дима и решил, что я дома.

— А чего у тебя за мешок?

Я не сразу понял, о чем это он. Вите даже пришлось подсказать.

— Чужане мало какую нечисть видят, — ничуть не таясь, спокойно сказал он. — Хист нас оберегает. Иногда просто глаза отводит, а порой, эт самое, вроде как маскирует. И редко когда слышат.

Вон оно как, интересно.

— Так гречку по акции взял, как ты и говорил, — спокойно ответил я. — Гречаники буду делать.

Митяй как-то странно хмыкнул, явно не поверил. А я переубеждать и не стал. Это ведь надо еще знать, в какой именно мешок и какой величины этот самый хист замаскировал жиртреста. Если в размерах один к одному, то такая поклажа должна была покрыть меня с головой. Я открыл ворота — в калитку бы мы не пролезли и оказался в своих владениях.

— Ну вот тут я и живу, — сказал я.

— Ни печатей обережных, ни заклинаний. Даже ни одного куриного бога, — тяжело вздохнул Витя. — Так ты совсем ивашка зеленый.

— Ты давай за языком следи.

— Да я не к тому, чтобы обидеть, а так, — махнул желеобразной рукой брюхач. — Ты, Миша, не волнуйся, я тебя всему научу. Только давай сначала слегка позавтракаем.