Межевик

Глава 14

Если бы не ощущение внутренней тревоги, то наше путешествие вполне можно было бы назвать дружеской прогулкой. Наученный жиртрестом, я оставил на первом попавшемся пне толстую краюху хлеба и посыпал сверху солью. Учитывая, что предыдущее посещение леса прошло без всяких эксцессов, можно сказать, что с могущественным хозяином здешних земель удалось добиться нейтральных отношений. И это меня в целом очень даже устраивало.

Жиртрест неторопливо переваливался с ноги на ногу, а головешка болтала без умолку, напоминая опытного акына и одновременно женщину, дождавшуюся мужа с работы.

— Я-то у самочинцев порядочно пожил. Они меня даже пару раз на охоту брали. Только был там умник один, Гога по прозвищу Камыш. Это я его так назвал, потому что воздух все время портил с характерным звуком, ну ты понял, да? Так вот, он говорит, и на меня показывает, привяжите его к поясу, чтобы руки свободные были. Каково а?

Колян сделал паузу, явно ожидая реакции. Но вместо этого жиртрест обернулся на меня со взглядом полным мольбы. Я развел руками. Ну что тут сделаешь, проводник нам достался действительно… разговорчивый.

— Я ему сразу тогда ответил, — переключился Колянстоун на Витю, — что такому подсказчику горький хрен за щеку. Сказал, понятное дело, чуть по-другому, я это так, хрупкую Мишину психику берегу, он же ругаться запретил. После этого меня брать с собой и перестали. Хотя зря, я им неплохо так помогал. К примеру…

Человек привыкает ко всему, так уж он устроен. Вот и я со временем перестал вслушиваться в трескотню Колянстоуна, воспринимая его не более чем фон. Разве что пару раз переспросил, правильно ли мы идем. Но после того, как головешка дважды одернул жиртреста, который собрался шагать по более утоптанной тропинке, немного успокоился.

На всякий случай я даже разок сформировал Невод. Сам не знаю зачем. Мне бы расслабиться — вокруг тишина, под ногами шуршит мокрая от талого снега листва, в воздухе пахнет влагой и чем-то странным, непонятным, однако стоит тебе почувствовать это, сразу понимаешь — весна. Да еще солнышко так проглядывает сквозь голые ветки, что хочется просто вдохнуть полной грудью и радоваться жизни. Однако моя чуйка подсказывала, что расслабляться нельзя.

Самое забавное, я даже помнил, в какой момент она появилась. Когда пришел в органы зеленым сопляком, то ее не было и в помине. Я тыкался как слепой кутенок в поисках материнской сиськи, частенько получая оплеухи. Опытные сотрудники надо мной издевались, понятно, что не со злости, а так, поржать. То к московскому «важняку» пошлют с какой-нибудь фиговиной, то в дежурку взять «ключ от рации» или попросят составить протокол на кражу воздуха. Про допросы единственного свидетеля преступления — бабкиного кота — и говорить не приходилось.

Однако в определенный момент появилось четкое понимание — вот сейчас надо поступить именно так, а никак иначе, хотя здравый смысл требовал другого. Тогда мы брали грабителей-торчков. Ребят, которые уже дошли до края и ради желаемого выставляли квартиры без всякого разбора. Понятно, что музыка долго играть не могла, и скоро на них вышли. Как бы в народе ни ругали полицию, а тогда милицию, работать у нас ребята умели. Пусть платили за это всегда мало.

И когда брали этих торчков (с фейерверками и «тяжелыми»), я вместо ожидания в подворотне встал возле окон первого этажа. Позже выяснилось, что там у подозреваемых жила знакомая, через нее они и выбрались. Что тогда мной двигало? Да черт его разберет. Вот только я понимал, что встать там. Внутреннее чутье сработало. После так и пошло: я взвешивал все «за» и «против», но не забывал прислушиваться к себе.

Сейчас чуйка чуть ли не кричала, что надо держать ухо востро. И пусть окружающая реальность располагала к тому, чтобы после всех рубежных треволнений выдохнуть и насладиться природой, я вместо этого снял «Сайгу» с предохранителя и сжал в руке ремень, готовый в любой момент схватить карабин.

А потом случилось самое невероятное, что могло послужить отправной точкой для начала неприятностей. Колянстоун замолчал. Оказалось, что хуже трескотни головешки может быть лишь его испуганное выражение лица. А ведь Колю никто не затыкал, Витя даже поднял того до уровня своих глаз, всматриваясь в самого легкого рубежника в мире. Еще бы кулаком постучал, как по неисправному приемнику.

— Ты чего? — спросил жиртрест.

Мне его недоумение было понятно. После урагана пустословия внезапный бойкот казался слишком неожиданным подарком. Я уже снял карабин и приложил его к плечу, пока еще не понимая, кого взять на прицел. Но внутреннее чутье било набат. Сейчас что-то будет.

— Ну-ка заткнись! — шикнул Колянстоун. — Все не слава богу, что ни начнем, все через задницу. Сначала с Анькой, теперь с вами, будто проклят.

Что интересно, ругался он скорее на себя, при этом подозрительно тихо, словно боялся, что кто-то может его услышать. Я неторопливо подошел к ним, все еще поглядывая по сторонам.

— Колянчик, чего тут?

— Какой я тебе Колянчик? Я Николасо…

— Я сейчас тебя в какой-нибудь овраг уроню, а воеводе скажу, что потерял, — вкрадчиво пообещал я. Судя по испуганным глазам головешки, угрозе он поверил. Наверное, вид у меня был очень уж встревоженный.

— Я не услышал, почувствовал. По запаху. Понимаешь, Миша, когда человек внезапно слепнет, у него появляются другие способности. Я как тела лишился…

— Я понял, понял. Рядом с помойкой тебя лучше не носить. Так чего ты там унюхал?

— Беду, — кратко резюмировал Колянстоун. — Редкую нечисть. Витя, вон туда меня поднеси. И положи прямо на листву, чтобы щека хотя бы коснулась.

Пока жиртрест выполнял приказ, я спросил то, что волновало меня сильнее всего:

— Разумная нечисть?

— Ну как посмотреть. Вроде да, только свидетелей ее разумности немного. Редко кто выживает.

Витя тем временем на трясущихся от страха ногах положил головешку на землю. Та расширила ноздри, втянула воздух, потом стала раскачиваться, пока наконец не катнулась в сторону. Да, до колобка моего проводнику далеко, он таким макаром долго будет передвигаться.

— Витя, забирай меня. Тикать надо! Плохо дело, Миша, тут баюн!

Я ничего не ответил, потому что уже выцеливал два горящих желтоватым пламенем глаза среди ветвей. Тикать — это, конечно, хорошо бы, но поздно. Почему-то сразу было понятно, что этот хищник явился по нашу душу. Пару секунд ушло для того, чтобы разглядеть очертания нечисти. Походил он на огроменного толстого и пушистого кота, разве что дикого, вроде манула. Вот только с мордой были какие-то проблемы. Та напоминала широченное лицо толстяка, поросшее густым длинным волосом. Причем, вот эта несуразица завораживала. Наверное, я бы смотрел на физиономию нечисти еще несколько минут, вот только противник перешел в наступление.

Бог его знает, что случилось прежде — нечисть напала, а затем я выстрелил или наоборот. В свое оправдание скажу, что мой портативный компьютер в черепной коробке довольно быстро все просчитал и выдал свой вердикт: «Опасен». А к защитникам дикой нечисти или чувствительным лицам я не относился. Если кто-то или что-то собирается тебя убить, надо сделать все, чтобы этого не произошло. Даже если самого противника придется устранить. Это после можно сожалеть или выпить рюмку за упокой души, а в моменте сомневаться нельзя.

Понятное дело, что я не промахнулся. Здоровенный кот (это же сколько в нем килограммов?) даже словно потерял в воздухе равновесие, потому его конечный пункт приземления вышел явно дальше изначального. А я тем временем выстрелил еще раз.

В отличие от фамильяра, получилось значительно хуже. Баюн завопил от ярости и боли Его голос больше походил на звук кричащего человека, чем на животного. От воплей у меня подогнулись колени, а глаза слегка расфокусировались, словно я пропустил крепкую «двоечку» в голову.

— Миша, не дай себя поцарапать! — заорал откуда-то снизу Колянстоун.

Спасибо за важное замечание. Особенно ценно она было потому, что баюн уже летел на меня, обнажив острые когти. В какой момент и каким именно образом мне удалось уклониться, одновременно ударив наотмашь карабином — вообще непонятно. Я очень боялся, что «Сайга» может попросту развалиться — уж нечисть попалась слишком упитанная. Витя, как защитник всех существ, страдающих ожирением, сказал бы: «С широкой костью».

Но нет, все получилось попросту отменно. Легкая вибрация от удара прошла по моим рукам, неприятно отдавая в ладони, а баюн отлетел в сторону, утробно рыча. Меня вновь повело от его голоса, будто это я сейчас получил по башке прикладом. Даже сделал несколько шагов в сторону, пошатываясь и пытаясь сохранить равновесие.

Нечисть споро развернулась, предприняв новую попытку для атаки. Это напоминало боксерский поединок новичка-тяжеловеса и легкого профессионала. Сколько ни бей этот мешок с жиром и мышцами, мои удары для него, как зуботычины. А я тем временем все больше уставал. Да к тому же вот эта его неприятная способность с голосом мне очень сильно не нравилась.

Баюн снова попер буром, не особо заботясь о тактике. Я же размахнулся «Сайгой» и крикнул совершенно неожиданное для себя: «Чтоб ты споткнулся!». Только спустя полторы секунды, когда приклад вновь встретился с откормленной антропоморфной мордой, я понял причину своего поведения. В арсенале у меня было не так много рубежных фишек — печать да единственное заклинание, которое сейчас ничем помочь не могло. А я вспомнил, что слова вкупе с хистом тоже обладали определенной силой.

И внезапно это сработало — баюн будто оступился, отчего и получил по наглой морде. А после замер, злобно глядя на меня. Я сначала подумал, что проклятая нечисть внезапно осознала, что бодаться со мной себе дороже, и сделала работу над ошибками. Однако когда баюн стал рыкать и бросаться в пустоту, пришло понимание, что дело в чем-то другом.

Я обернулся и увидел Витю со вздутыми венами на лбу, то понял причину неадекватного поведения баюна. Жиртрест, который теперь казался более напряженным, чем при наблюдении за моей готовкой, решил вмешаться и проявить свою природную магию.

Бог знает, что сейчас привиделось баюну, однако факт заключался в том, что на мгновение он явно забыл обо мне. Надо было действовать, о чем мне не преминула напомнить головешка.

— Миша, щас его не добьем, то уже не совладаем. Давай, чай дохлебываем и уе…

Договорить он не успел — баюн внезапно остановился и заревел белугой. На самом деле, конечно белухой, потому что осетровые рыбы не ревут, но именно сейчас в тонкостях филологии разбираться не хотелось.

Возможно, нечисть поняла, что затевается нечто неприятное, способное привести в концу такой славной и замечательной жизни, и решила сразу выложить все козыри или еще что. Я, который почти поднял «Сайгу» для выстрела, теперь тщетно пытался поймать в прицел мельтешащее крупное тело баюна. И с каждой секундой подобное получалось все хуже, потому что засранец и не собирался затыкаться.

А меня, меж тем, «вело» все ощутимее. Казалось, верхушки деревьев в своих сумасшедших приседаниях достают до земли, а та, напротив, стремится допрыгнуть до самого неба. Я упал, уже не в силах сохранить равновесие. Пытался подняться, потеряв карабин и загребая руками мокрые листья.

И после все стихло. Я с каким-то запозданием понял, что баюн заткнулся. Значит, сейчас все должно вернуться на круги своя. Что хорошо, я действительно не ошибся. Невероятное мельтешение, напоминающее «вертолеты» у перепившего, не сразу, но постепенно прекратилось. Но это именно что из приятных новостей. Из плохих — как только я смог смотреть на мир без желания вывернуть желудок наизнанку, передо мной возникла ехидная морда нечисти.

Я с содроганием взглянул на баюна и понял, что вызывает у меня такой животный страх. Это можно было сравнить с эффектом «зловещей долины». Нет, не той, когда ты покупаешь квартиру у пожилой певицы, а после остаешься ни с чем. Я про роботов, так сильно похожих на людей, что вместо симпатии они вызывают отторжение.

Вот и баюн был слишком уж… человечен. Будто толстяк, с нарушением гормонального фона (если судить по длинному густому волосу на лице), которого нарядили в костюм пушистого кота. Что интересно, все движения у нечисти были сугубо звериные, но вот хитрый взгляд и сжатые в ухмылке губы заставляли буквально цепенеть. Или этот эффект от последствия его зова?

Однозначно сказать можно было, что нечисть являлась разумной. Это читалось в глазах. А еще зверь, ведомый инстинктом, не будет вести себя настолько хладнокровно, словно играясь с жертвой. Именно сейчас баюн, оттопырив один единственный коготь, медленно провел им по моей руке, расцарапавая кожу. Точно демонстративно наказывал. А после отошел и сел на свою пушистую задницу, с интересом наблюдая за мной.

Я даже удивился. И все? Никаких попыток разодрать горло или отгрызть ногу. Баюн реально просто пырился, не сводя с меня взгляда. Идиот какой-то.

Первой мыслью стало повернуть голову, и вдруг выяснилось, что шея отказала. Конечно, можно было подумать, что тому причиной постоянно меняющаяся весенняя погода. Как еще моя мать говорила: ни холоднее марта, ни теплее мая не бывал апрель. Вот только мне думалось, что внезапный хандроз был вызван явно не этим.

Я поднял руку, точнее в голове прозвучала команда: «Поднять руку», а в реальности не произошло примерно… ничего. Дела!

Если бы у меня было невероятно развитое чувство самоиронии, я бы сейчас расхохотался. Нет, а что? Первое мое знакомство с рубежным миром началось с того, что сознание буквально заперли в собственном теле, теперь вот это. Только смеяться я не стал — мышцы лица тоже слушались примерно никак. Это чего, так всегда будет? Как говорили в моем любимом фильме, так и останется… косоглазие?

Внезапно баюн встрепенулся и все в его поведении изменилось. Из самодовольного существа, которое поняло в мельчайших деталях всю жизнь, он превратился в эдакого заискивающего котика. Даже лицо мгновенно отупело, став менее человечным. Он тихонько мяукнул и поднялся на ноги, потянувшись. А следом к нам вышла девушка.

Молоденькая, ей и тридцатника еще нет, худая невысокая шатенка, с острыми, но вместе с тем приятными чертами лица. Красота ее казалась какой-то дикой, необузданной, как расходящийся в стороны лесной пожар или стекающая со склона вулкана лава. Да еще одета она была совершенно необычно для леса — потертые голубые джинсы в обтяг, тонкая белая футболочка и поверх нее теплая фланелевая рубашка в клетку.

— Васька, твою мать!

Причем, это было самое печатное, что сказала девушка. Она добавила еще кое-что, менее цензурное. После чего подошла ко мне, присела на корточки и поглядела прямо в глаза.

— А ты что еще за хрен такой?

— Солнце село в облачках, появился хрен в очках, — радостно отозвался Колянстоун. — Лера, здравствуй. Это, значит, твой баюн?

— О, обрубок, привет. Такой же мой, как и твой. Навязали смотреть, ему вроде как гулять надо, он мелкий совсем.

Если бы я мог говорить, то очень бы удивился вот этой «мелкости» нечисти. Это же каких размеров достигают взрослые особи?

— А ты, значит, из местного Подворья? — обратилась опять ко мне Лера. — Да ладно, не отвечай, храни свои секреты.

Молодец, веселая. Жаль, что в полной мере я оценить всего этого не могу. Девушка меж тем продолжала анализировать ситуацию.

— Жиртрест, обрубок, зеленый рубежник. Ребята, вас чего, списали, что ли? Нашли где шляться.

— Да нет, мы к вашим направлялись, — все так же радостно прогорлопанил Колянстоун. — Чуть не дошли.

— Угу, свалились на мою голову, блин, — вздохнула Лера. — Ладно, почапали. Эй, жирный, не отставай.

А после хрупкая и одновременно крепкая рука схватила меня за шкирку, потащив за собой. Мне же оставалось лишь наблюдать за кривыми голыми ветками деревьев на фоне голубого неба.