Межевик

Глава 13

Есть одна старая прописная истина — если ты после пятидесяти живешь один, то шансы обзавестись попутчиками по жизни резко стремятся к нулю. Все просто. С годами мы обрастаем бытовыми привычками, четкими установками, принципами и моралью, как дерево трутовиками. Можно сказать, сооружаем крепкие стены из этого раствора, через которые незнакомому человеку пробиться невероятно тяжело.

Я искренне думал, да что там, даже надеялся, что сия участь уготована и мне. Потому что как-то привык к одиночеству и временами искренне наслаждался им. Хорошо прийти домой, чтобы окунуться в мир без глупых и хамоватых людей, которых в последнее время стало почему-то больше.

Но потом в моей жизни появился Витя. Наверное, так мог бы начинаться бульварный любовный роман от лица женщины. И к существованию жиртреста я привыкал, как бы сказать, с большим трудом. Меня раздражало, когда кто-то рядом чавкал, сербал, рыгал. А Витя великолепным образом сочетал все эти недостатки в себе одном.

Впрочем, такое положение дел сохранялось, пока Анна не облагодетельствовала меня головешкой. Надо было сразу насторожиться, что воевода слишком уж торопливо отчалила восвояси. Даже чай не допила и печенье не доела. Разве нормальные женщины так себя ведут, если на столе лежит курабье? А вот после получаса трескотни оторванной бошки, я уже начал осознавать весь масштаб катастрофы. И появилось даже странное желание попросить прощения у Вити за свою несдержанность.

— Ты можешь хоть немного помолчать⁈

Голова, которая сейчас лежала на столе поверх полотенца, даже выпучила глаза от возмущения.

— Ага, как же. Я и так как псина лаю, хрен без соли доедаю. Закинула меня воеводша на Слово, а там пыльно, темно, клопами пахнет. Я, конечно, могу без еды прожить, все-таки рубежник, но недолго.

— Ты голодный? — догадался я.

— Есть немного. Сам понимаешь, кому лимонов ящик, а кому от прибора хрящик.

— Погоди, сейчас сообразим что-нибудь.

Единственное, что можно было на скорую руку сготовить, — гречка с тушенкой. Крупа варилась пару минут, а консервов я накупил впрок. Стоило поставить гречку на плиту, как на кухню сразу же пробрался жиртрест, чему я совсем не удивился. Но вспомнил о сговорчивости брюхача, когда тот хочет есть (а это было практически всегда) и решил данными обстоятельством воспользоваться.

— Виктор, пока я готовлю, надо бы прибраться у входа. Чтобы следов подручника не было.

Житрест скривился, но сдержанно кивнул и поплелся послушно выполнять приказ. С одной стороны, конечно, не очень хорошо играть на слабостях людей. С другой, Витя не человек. Да и должен же он как-то отрабатывать съеденное добро.

— Зверя ты себе, конечно, завел, — усмехнулась головешка. — Это ж думать надо, жиртреста в дом пустить. Все знают, что хозяйство вести, не рукой в штанах трясти.

— А ты можешь как-нибудь без этой похабщины?

— А чего я такого сказал? — будто бы даже обиделся рубежник. Точнее его небольшая часть.

Я и сам уже понял, что «это» вряд ли получится перевоспитать. Несмотря на отсутствие некоторых частей тела, существо передо мной было сформированной личностью. Как бы забавно и противоречиво подобное не звучало.

— Лучше скажи, как тебя зовут.

— Короче, тут дело такое. Меня раньше звали Николаем. А после того, что со мной произошло, я придумал себе еще приставку «стоун». Это по-импортному, значит, камень.

— Я в курсе.

— Типа, я вот такой несгибаемый, меня даже четвертование не сломило. И будут еще слагать песни о великом Николасестоуне. Короче, имя я тоже чуть изменил, потому что Николайстоун не звучит.

Я поглядел на эту чисто рязанскую морду: круглую, со светлыми волосами, носом-картошкой, и усмехнулся.

— Ты извини, но на Николаса ты никак не тянешь. На Колянстоуна еще хоть как-то. Я Миша, будем знакомы. Руку жать не стану, у рубежников же вроде как не принято.

— Молодец, смешной, подколол, — одобрил Колянстоун.

— Лучше скажи, как докатился до жизни такой.

— Да не знаю, Миша. Проснулся в один день, а голова как в том анекдоте — в тумбочке. Точнее, на кровати, а всего остального нет. Я уж и искал, как мог, спрашивал — никто не знает. По-видимому, кто-то сильный на меня обиделся, вот и наколдовал. Понять не могу, кто.

— Действительно, ты вроде за языком следишь, лишнего не говоришь, — хмыкнул я.

— Ой, а чего, в себе держать? Короче, не нашел тело, так и начал жить без него. Сначала трудно было, а потом к другим рубежникам прибился. Они даже обрадовались — хист у меня особенный, он никуда не делся. А со временем как-то сникли, устали от меня. Вот я и пошел, как легкомысленная баба, по рукам. А в оконцовке, сам понимаешь, х…

Тут он запнулся, встретившись со мной взглядом, потому матерное слово проглотил.

— … в марганцовке. Вот и прибился к самочинцам. У них даже жить было интересно, только сами они нудные. Дольше остальных меня при себе держали. А потом вроде как подарили воеводе. Хотя как подарили, избавились. И даже не прошлому, а позапрошлому. Так я при местных управителях и задержался. Типа служки…

— Получается, что где-то лежит твое тело, раз сам ты живой, просто из-за магии твоя голова отделена от него?

— Ага, вот умора да? Я после всего этого жрать, понятно дело, стал меньше, но все равно же где-то гажу. Опять же, от старости умереть мне в ближайшее время не грозит, болезни стороной обходят. Но я всем говорю, что не рубежник, а артефакт. Типа проклятый и все такое.

— Это еще зачем?

— Я хоть и тверской, вроде как под защитой, но рубежник. Убьешь меня, сразу хиста хапнешь. А артефакт — это еще разобраться надо, как он работает.

— А мне, выходит, веришь.

— Меня тебе воеводша отрядила. Значит, доверяет. Да и видно, что ты не такой человек, у меня глаз наметанный. Поэтому будем вместе куковать.

— Дела, — протянул я.

— Согласен. Дела как в сказке — ни женских прелестей, ни ласки.

Хотя при всей болтливости этому Колянстоуну нельзя было отказать в логике. История с артефактом действительно выглядела некоторой перестраховкой. Лучше держать при себе такую зачарованную херню, чем убить. А судя по тому, как и что молола языком головешка, в определенный период жизни такое желание появлялось.

— Ладно, говорун, давай тебя покормим, — снял я с плиты горячую кастрюлю, в которую предварительно вывалил тушенку.

— Мне оставьте! — испуганно крикнул из коридора жиртрест. Какая у него удивительная способность все слышать, когда дело касается еды.

— Миша, мать твою перемать, горячо же. Подуй!

В этот момент я всерьез подумал, что Анна мне за что-то мстит. Ну не могла она просто так подарить вот эту хреновину без рук. Практически тамагочи, с той лишь разницей, что не гадит, хоть на этом спасибо. Зато болтает даже когда ест.

— Так я смотрю, что ты мужик неплохой. Надеюсь, что не ссышься и не глухой, — хохотнул Колянстоун, довольный своей шуткой. — Может, еще подружимся.

— Это вряд ли, — честно ответил я.

— Да ты не лезь в бутылку, я тоже бываю полезный. Я же не сказал, какой у меня хист, точнее ведунская способность.

— Что за способность?

— О, да ты совсем зеленый. За каждый пятый рубец ты получаешь способность. Вроде как дивиденды за твою добрую службу хисту. Вот я способен распознать любую нечисть, с которой человек воздействовал, стоит его коснуться. А иногда могу подобное с предметом делать. Ну, точнее, раньше касался, сейчас надо, чтобы меня человек в руки взял. Ты вот, к примеру, кроме жиртреста никого не трогал. А это зря, у нас на дальних озерах такие русалки — сиськи что астраханские арбузы…

— Ты можешь помолчать?

— Могу, только зачем? Язык дан, чтобы говорить, я и говорю. Мне вот всегда есть что сказать. Вот, к примеру…

Ну и так далее. Мне по наивности думалось, что головешка после еды немного осоловеет, заснет… Куда там! Казалось, что у Колянстоуна открылось второе дыхание. Даже пришедший жиртрест, который торопливо подъедал гречневую кашу с тушенкой, глядел на болтуна с явным неодобрением. А ведь когда брюхач кушал, он вообще был максимально расслаблен и как никогда близок к нирване.

Я вот уже с ног валился, а Колянстоун, казалось, только входил в раж. Поэтому я на мгновение представил, что Женевской конвенции и всеобщего гуманизма не существует.

— Миша, ты чего тут придумал? Я же не птичка какая — если прикроешь, спать не буду. А ведро ты зачем взял. Блин, Миша, оно же холодное.

Я очень надеялся, что ко мне не влезет несчастливый грабитель. Потому что ему предстояло обнаружить в сенях отрубленную голову в цинковом ведре, накрытую тряпкой. И вдобавок ко всему еще очень разговорчивую. Нет, Колянстоун пытался протестовать и продолжал говорить, даже песни пел. Почему-то начал с «Мальчика-бродяги», потом перешел на «Тучи как люди», а закончил и вовсе «Агатой Кристи». Хорошо, что его не слышали надзорные организации, иначе наклеили бы восклицательный знак прямо на лоб, а на щеках написали бы «НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ». Хорошо, что я вместе со своей нечистью нафиг никому не нужен.

Что до тряпки и сравнения с попугаем, так или иначе, но метода оказалась действенной — головешка скоро заткнулась. Правда, мне кажется, что я отрубился даже раньше. И наверняка спал бы еще полдня, не разбуди меня легкий топот практически невесомых ста сорока килограммов, хотя по сетованиям Вити все шло к тому, что он скоро похудеет.

Жиртрест в лучших традициях кота слонялся перед кроватью, грустно вздыхал и подолгу смотрел на меня, явно пытаясь пробудить в себе какие-то экстраординарные способности. Хорошо, что не стал стучать железной миской о пол и не обглодал лицо, а то с него станется.

— Хозяин, ты проснулся? — встрепенулся он, заметив, что я с трудом приоткрыл глаза.

— Хозяин? В эти ролевые игры я еще не играл.

— Прости, вырвалось по старой памяти. Я там кастрюльку из-под гречки помыл.

Я не стал упоминать, что эта «кастрюлька» была емкостью литров под пять. Помыл, и на том спасибо. Разве что от жиртреста разило потом. Вот вроде вошлебное существо, а запахи вполне реальные. Так и не прижилась у него любовь к гигиене.

— Колянст… Коля там как?

— Проснулся, — тут жеутратил весь оптимизм брюхач. — Услышал, что я хожу, сразу давай звать, потом ругаться, затем упрашивать. Миша, можно его обратно сдать?

— Боюсь, он как жена после тридцати лет супружеской жизни — возврату уже не подлежит. Ты же слышал, что Анна сказала, Колянстоун — проводник.

— Ага, видели, куда он воеводу завел. Ладно, Витя, быстро в душ, мыться полностью, потом завтракать.

— Миша, Миша, это ты⁈ — даже несмотря на закрытую в сени дверь, я слышал звучный голос Колянстоуна. — Миша, вытащи меня отсюда, Христом Богом прошу. Миша, я все осознал. Как там… Не все коту творо́г, бывает, что и мордой об порог. Я изменюсь.

— Где-то я уже это слышал, — подумал я вслух.

Вообще получилось не очень стратегически мудро. Цинковое ведро лишь резонировало звук, отчего вопли головешки становились громче. Вот только пластиковых у меня в хозяйстве не было.

Но делать нечего, не оставлять же такого крикливого персонажа практически снаружи. Так доорется, что еще соседи услышат, никакой хист не поможет. Пришлось идти за головешкой.

— Чего ты там говорил? — спросил я, сбрасывая тряпку.

— Что говорить буду меньше, — воодушевленно пообещал Колянстоун. Впрочем, тут же стушевался. — Миша, я, по крайней мере, постараюсь.

— Ладно, завтракаем и выезжаем.

Правда, и здесь пришлось немного задержаться. Это раньше я мог сварить овсянку на воде и пару яиц. Теперь завтрак превратился в прием пищи, равноценный какому-нибудь ужину. Правда, я все равно получал в финале обиженный взгляд Вити, по которому можно было прочитать, что несчастного практически морят голодом.

Сегодня в бездонном чреве исчезли огромная сковорода яичницы с обжаренным луком и колбасой, дюжина бутербродов со смальцем, пшенная каша (Витя «случайно» обнаружил крупу в кладовке), творог со сметаной и оставшееся от вчерашнего визита воеводы печенье, а еще несколько вафель в виде определенного эксперимента. Колянстоун в отличие от жиртреста оказался не голоден и довольствовался чаем, весело похихикивая. На вопрос в чем дело, он ответил, что представляет, как его тело после завтрака мочится под себя. Мда, отряд у меня что надо. Жалко, что больные на всю голову.

До Подворья я доехал без всяких приключений, хотя, памятуя о вчерашних событиях, приказал Вите сесть назад, а рядом с собой положил «Сайгу». Мало ли, вдруг Леша настолько отбитый, что решит напасть теперь в открытую. Вдобавок ко всему, я по наущению Вити набил рюкзак припасами, которых хватило бы и на случай ядерного апокалипсиса.

Во мне вообще боролись противоречивые чувства. Обычно я привык решать проблемы сразу, напрямую. Есть угроза — ее надо устранить, любыми способами. Однако сейчас понимал, что предъявить Ломарю действительно нечего. Не вламываться же к нему и не крошить лицо прямо так. Причем по поводу последнего у меня вообще были серьезные сомнения. Я уже понял, что хист — это не просто украшение вроде брелка на ключах, он дает явные преимущества. А тягаться против ведуна мне пока не с руки.

Головой я все понимал, что сейчас отправиться по делам воеводы действительно будет лучше всего. А вот внутри что-то грызло, словно я сбегал. И вот от этого мерзкого чувства избавиться как раз не получалось.

Что грустно — Анны на месте не оказалось. Не то чтобы я искал любой повод для встречи с воеводой, но хотелось напоследок получить четкие указания. Что интересно, не было видно и ратников. Разве что некоторая нечисть бродила вокруг, но и то, завидев нас, большая часть благоразумно скрылась.

— Ссут, когда страшно, — прокомментировал происходящее Колянстоун.

Факт в том, что здесь (или не совсем здесь) действительно что-то затевалось. Может, Анна начала охоту на ведьм, под которыми подразумевалась местная оппозиция, или еще чего.

— Ладно, пойдем.

— Опять идти, — заныл Витя.

— Не переживай, рюкзак я сам понесу. На тебе голова.

— Эй, можно поуважительнее. Я вообще-то личность, а потом уже отрубленная голова. Давай, упитанный, бери меня, бери меня полностью. Фу, а чего у тебя пальцы жирные.

— Они у него всегда такие.

— Ну чего стоим? — взвалил я на плечи рюкзак и взял в руки «Сайгу». — Веди нас, Сусанин, веди нас герой…

— Только нормально, а не как воеводу, — посуровел жиртрест.

— Вот началось, пчелы, мед, говно и гвозди! Я же говорил уже, нормально мы шли, это Анна виновата. Выперлась после полудня и давай меня подгонять. Мы бы никак не успели, пришлось срезать, чтобы на ужин к зверю не попасть. Кто ж знал, что там самочинцы эту яму выроют?

— Хорошо, хорошо, только давай на этот раз исключительно по тропе, никуда не сворачивая, — заметил я.

— Да не вопрос, Миша. Я этот лес знаю как свои пять пальцев. Шучу, шучу, хорошо знаю. Доведу вас в лучшем виде. Пухляш, а ты массаж головы умеешь делать?

Я обернулся поглядеть на особняк, смотрящийся без хозяйки невероятно сиротливо. Житрест с Колянстоуном, переругиваясь, приближались к лесу, на какой-то момент даже забыв про меня. Светило пусть еще и не дававшее достаточного тепла солнышко, чирикали какие-то лесные птички, по небу плыли разорванные в клочья облачка. Вся природа словно кричала: «Живи», а вместе с тем на душе кошки скребли. Однако делать было нечего, поднимать лапки вверх и ждать милости от судьбы глупо и наивно. Поэтому я тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и принялся догонять нечисть.