Маска тишины

Глава 24

1646 год, Крит

Кьяра пролежала в постели почти месяц после того злополучного бала. Сначала никто не поднимал паники; подобное, уверяли подруги мамы, случается с барышнями после особенно душных залов, обильных ароматов и поздних танцев. Но на третий день, когда она все еще не могла подняться, мама настояла на вызове доктора.

Доктор явился важный, сытый, с сединой, аккуратно подстриженной так, чтобы казаться мудрее. Он долго держал Кьяру за запястье, светил ей в глаза свечой, слушал дыхание и в итоге сказал то, что и был обязан сказать мужчина его положения:

— Нервы, синьора Циани. Перевозбуждение. Усталость. Дайте девочке покой.

Он назначил настойки, примочки, отдых и легкие бульоны и ушел с уверенностью человека, который давно разучился искать настоящие причины.

Но Кьяра знала: дело было не в нервах и не в душном зале. Ей казалось, что после бала мир поблек. Как будто кто-то снял тонкую пленку, отделявшую привычную реальность от чего-то иного, более холодного, безрадостного. Все вокруг: ткани на балдахине, сад за окном, персики в вазе — будто выцвело, лишилось ярких красок. Голоса семьи и слуг звучали приглушенно, цикады за окном и вовсе замолчали. Даже солнечный свет стал чем-то болезненно-резким.

По ночам Кьяре не давали спать шорохи. Не явные, а такие, что невозможно было определить: ветер ли это в ставнях, мыши в углу или шаги за дверью ее комнаты. Иногда, открывая глаза, Кьяра успевала уловить смазанную тень у двери или силуэт у окна, но стоило моргнуть — и он исчезал. Один раз ей даже показалось, что кто-то сидит у изножья кровати. Она закричала. На ее голос прибежали слуги и родители, тщательно проверили комнату, заглянули под кровать, в шкафы. Отец даже заставил слуг обойти сад под ее окном и забраться на крышу, но никого так и не нашли. Кьяра была уверена, что в ее комнате кто-то был, но доказать этого не могла. Мама тихо утирала слезы, а отец велел увеличить количество отвара, прописанного доктором. От отвара мир вокруг Кьяры замедлялся, но краски не возвращались, а звуки не исчезали. Она стала много спать, но страшные образы проникали в ее сны, а лекарства не давали проснуться.

Каждый день ее навещали мама и Елена. Мама подолгу сидела в кресле у кровати, разговаривала с Кьярой, гладила по лбу, приносила свежие фрукты и цветы, старалась улыбаться. Елена много шутила, хвасталась новыми вышивками, рассказывала последние городские сплетни. Отец заходил реже, но у него были дела. Османы продолжали захватывать остров, приближались к Ретимо, и настроения у всех были тревожные. Однажды приезжали даже Лоренцо с Анной, но их визит Кьяра и вовсе почти не запомнила. Слова доходили до нее будто через слой воды. Она кивала, отвечала односложно, но на самом деле ей не хотелось ничего: ни разговаривать, ни вставать с постели, ни даже смотреть в окно.

Мир стал каким-то неправильным. Пустым. Пугающе чужим.

К концу месяца мама не выдержала. Однажды утром она ворвалась в комнату к Кьяре вместе с двумя служанками, широким шагом прошла к окну, распахнула ставни. Кьяра поморщилась от яркого света, причиняющего боль глазам, попыталась накрыть голову одеялом, но мама не позволила. Она стянула одеяло с кровати и громко заявила:

— Ну хватит, Кьяра! У тебя был целый месяц на то, чтобы выздороветь. Доктор утверждает, что ты не больна, так что немедленно вставай!

Кьяре пришлось подчиниться. С помощью служанок она приняла горячую ванну с розовым маслом, мама лично расчесала ей волосы, помогла надеть платье. По лестнице Кьяру спускали, держа под руки. Она будто забыла, как ходить. Ноги не слушались, цеплялись друг за друга, руки дрожали от слабости. Она щурилась от яркого света, будто целую жизнь провела в подземелье, а сейчас впервые вышла из него.

Ее провели в столовую, заставили присоединиться к завтраку. Отец покровительственно улыбнулся ей, Елена щебетала без умолку. От ее стрекота похуже цикад у Кьяры разболелась голова, и ей разрешили вернуться в постель после завтрака, но на следующий день мама снова велела ей встать и пойти вниз, а затем и вовсе выйти на прогулку в сад. И так теперь было каждый день. Кьяре удавалось оставаться в постели лишь тогда, когда мама уезжала в гости.

Первые прогулки дались ей мучительно. По настоянию матери слуги сопровождали ее повсюду. Две служанки, лица которых слились для Кьяры в одно, а имена вылетели из головы, как подросшие птенцы из гнезда, таскались за ней следом, будто она была больной или опасной для самой себя. Кьяра шла маленькими шагами, цепляясь за перила, и каждый раз ловила на себе тревожные, бдительные взгляды.

Присутствие слуг выводило ее из себя.

— Не ходите за мной! — однажды сорвалась она на бедную девушку, которая всего лишь подала ей руку у порога.

— Синьорина, я только…

— Уходи! Немедленно!

Служанки переглянулись, вжали головы в плечи, но не послушались. И Кьяра ничего не могла с этим поделать, только кричать на них, унижать каждый раз, доводить до слез, надеясь, что однажды они не выдержат. Мама пыталась оправдывать дочь усталостью и пережитым стрессом, но глаза ее наполнялись беспокойством с каждым днем все больше. Кьяра же чувствовала себя все более раздраженной. В спальне было хотя бы тихо, пусть и тревожно, а за ее пределами мир шумел, двигался, мельтешил перед глазами, а Кьяре хотелось лишь покоя.

Когда же на виллу приехала Алессандра Сальвиати, раздражение Кьяры превратилось в горячий, злой комок под ребрами. Это было уже в конце весны, когда дни постепенно становились все жарче и жарче и на улицу хотелось выходить все меньше.

Алессандра, как всегда, была ослепительна: яркое платье, идеально уложенные волосы, благоухание дорогих духов, улыбка, в которой сквозило довольство собственной жизнью. Она зашла в гостиную, будто в парадный зал на приеме, и, не скрывая любопытства, оглядела Кьяру с ног до головы.

— Cara mia, — пропела она, — наконец-то тебя выпустили из заточения! Я уж думала, ты собираешься провести всю весну в своей спальне! А мне столько нужно тебе рассказать, ты ведь моя лучшая подруга.

Кьяра улыбнулась натянуто. Грудь сдавило. Алессандра болтала без умолку: рассказывала о балах, на которые Кьяру не позвали; новом платье, которое ей шили флорентийские мастера; ухажерах, слухах, сплетнях. И все это тем самым тоном, в котором слышалось: посмотри, как замечательно проходит моя жизнь, пока ты лежишь и бледнеешь в постели.

Кьяра слушала, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. Она едва удерживалась, чтобы не сказать что-то резкое.

— А летом мы с мамой поедем в Венецию! — щебетала Алессандра, не заботясь, слушает ее Кьяра или нет.

В мире Алессандры вообще не существовало функции не слушать ее. И раньше все, в том числе и Кьяра, играли в эту игру, но теперь ей надоело. Она мечтала лишь о том, чтобы заклятая подружка наконец уехала, и тогда Кьяра могла бы вернуться к себе в спальню и никого не видеть до самого ужина.

Но Алессандра сделала ошибку, продолжив:

— Там мы проведем месяц или два, в доме маминой сестры. Ах, какое это будет чудесное время!

— Как вы туда поедете, если море захвачено османами? — поинтересовалась Елена, которая вышивала в кресле у окна.

— Ах, я думаю, к тому времени их там уже не будет, — легкомысленно отмахнулась Алессандра. — Мой отец говорит, что их вышибут уже к июлю. Силы османов не так велики, как они хотят, чтобы мы думали. Ах, я непременно должна поехать в Венецию летом! Говорят, балы там не чета нашим. И маски! Я закажу себе самые красивые маски у именитых мастеров! Кстати, Кьяра, дорогая, кто делал тебе твою маску? Я непременно хочу такую же!

Кьяра замерла. Звук в комнате исчез. Воздух стал густым, как перед грозой. И что-то внутри нее, какое-то тонкое, хрупкое, удерживающее звено, оборвалось.

— Вон, — выдохнула она.

— Что? — удивленно моргнула Алессандра.

— Вон из моего дома!

В голосе Кьяры прозвенело что-то такое, что заставило даже самоуверенную Алессандру побледнеть. Она вскочила с диванчика, подобрала юбки и попыталась что-то сказать — оправдаться или уязвить в ответ, но слова застряли в горле. Кьяра поднялась следом, шатаясь, шагнула к ней, и Алессандра, впервые за много лет, попятилась.

— Ты сумасшедшая! — припечатала она. — Правду о тебе говорят, от нервов ты сошла с ума! Что ж, тем хуже для тебя.

Кьяра закричала и бросилась на нее. На шум прибежали слуги, не дали свершиться страшному. Напуганная Алессандра покидала дом быстро, забыв о гордости и красивой походке. Кьяра слышала, как стучали ее туфельки по камням во дворе, как быстро отъезжала повозка. Кьяра же стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовала, как сильно дрожат руки.

— Кьяра, тебе лучше прилечь, — прошептала испуганная Елена, и Кьяра лишь кивнула.

Ее шатало от внезапной слабости, поэтому Елена вместе со служанкой помогли ей подняться по лестнице, отвели в спальню. Едва только Кьяра переступила порог своей комнаты, как сразу поняла: что-то изменилось. Нет, все вещи оставались на своих местах, даже брошенная утром на кровать шаль так и свисала до пола. На подоконнике в вазе стояли цветы, которые туда вчера поставила мама, нетронутой лежала и вышивка на столике у окна. Ее принесла Елена еще неделю назад, надеясь, что Кьяра отвлечется, но та ни разу не притронулась к ней.

— Кто заходил в мою комнату? — ледяным тоном спросила Кьяра, все еще не понимая, что не так.

— Никто, синьорина, — пролепетала служанка. — Нам строго запрещено…

— Лжешь! — припечатала Кьяра, и бедная девушка отступила назад, боясь гнева хозяйки. Елена тоже стояла в коридоре и молчала.

Кьяра ступила в комнату, захлопнула за собой дверь. Тяжело дыша, она прошла дальше и наконец увидела, что изменилось: на кровати на ее подушке лежала маска. Маленькая, черная, с прорезями для глаз. Та самая, что привез ей в подарок Андреа, что навсегда изменила жизнь Кьяры.

Кьяра подошла к кровати медленно, одновременно боясь, что маска исчезнет, если моргнуть, и надеясь на это. Она подняла ее двумя пальцами, осторожно, так же, как берут в руки ядовитое насекомое. Бархат был холодным, выстуженным, словно маска лежала не на подушке, а на камне.

Секунду Кьяра смотрела в прорези, потом подняла маску к лицу. Едва только края коснулись кожи, мир перед ней дрогнул. Комната наполнилась людьми. Они стояли у стен, вдоль шкафа, у окна. Бледные, выцветшие, как отражения в мутном стекле. Кого-то Кьяра узнавала, другие же были незнакомы. Служанка Марта упала со скалы еще в прошлом году. Упала и умерла, была похоронена на кладбище близ семейного склепа Циани. Маленькую девочку в старом платьице Кьяра никогда раньше не видела. Как и старика с седой бородой, склонившего над креслом.

Кьяра сорвала маску так резко, что та едва не вылетела из рук, но люди не исчезли. Теперь их можно было различить даже без маски: размытыми силуэтами, шевелением в стороне, тенью, которая на миг казалась человеческой. Они не уходили. Они словно чего-то ждали.

Кьяра подбежала к окну, распахнула створки, швырнула маску так далеко, что даже не увидела, куда та приземлилась. Потом забралась в кровать, накрылась одеялом с головой и так пролежала до самого вечера, пока не вернулись родители. Им, конечно, рассказали обо всем, что произошло, но Кьяре показалось, что отцу даже понравилось, как она поступила с Алессандрой.

Утром после завтрака, когда Кьяра вернулась в комнату, маска снова лежала на ее подушке. Кьяра кричала и билась в гневе. Ударила служанку, заставляя ее признаться, что та нашла маску в саду и вернула в комнату. Служанка рыдала и уверяла, что никогда бы не подняла маску, так она ее боится. Маску отец унес, но с того дня все стало только хуже.

Кьяра теперь видела этих несуществующих — мертвых — людей повсюду. Они сидели в ее комнате, стояли за спиной в столовой, мелькали в гостиной и саду. Сначала Кьяра пугалась их, потом привыкла. Они не причиняли вреда, просто были ужасно одиноки. Они говорили с Кьярой, и постепенно она перестала их игнорировать. Вскоре она уже разговаривала со стариком у кресла. Обычным голосом, как с живым. Служанка, принесшая воду, уронила кувшин и упала на колени, молитвенно сложив руки. Кьяра повернулась к ней, и служанка вскрикнула, прикрыв лицо, словно боялась удара.

— Уйди, — раздраженно бросила Кьяра.

И вернулась к разговору с пустым углом комнаты.

Потом Кьяра подружилась с девочкой. Затем — с женщиной в разорванном кружевном платке, которая всегда появлялась в саду, стоило ей только выйти на прогулку.

Домашние начали шептаться, но Кьяру это лишь раздражало. Служанки боялись поднимать глаза, но все равно попадали под горячую руку. Достаточно было шепота за дверью — и Кьяра распахивала ее, готовая наброситься, будто зверь, которого загнали в угол.

Несколько раз она хватала служанок за волосы, требуя сказать, «куда они дели ребенка» или «кто шел по коридору». Девушки рыдали, по дому теперь постоянно разносились всхлипы и шмыганье носов. Кьяру злили эти звуки, она хотела тишины. Две служанки попросили расчета, но остальным некуда было идти. Османы приближались к городу, и каждый теперь держался за свое место, зная, что не найдет другого.

Ее перестали приглашать к столу. Перестали звать вниз вообще.

Только по ночам теперь Кьяра выходила гулять. И всегда с сопровождением, будто это был не вечерний выход в сад, а караул. За ней ходили все трое по очереди: то мать с накинутой на плечи шалью, то хмурый отец, нервно оглядывающийся на каждый шорох, то Лоренцо, который приезжал специально, чтобы провести время с сестрой. Лоренцо раздражал Кьяру меньше всего: он был молчалив и следовал за ней незримой тенью, сопровождая, а не карауля. А вот мама злила страшно. Она постоянно спрашивала, с кем Кьяра разговаривает, убеждала, что возле них никого нет.

— Ты слепая? — шипела Кьяра с такой яростью, что мать ступала в сторону. — Он стоит у тебя за плечом! Повернись же!

Мама поворачивалась, никого не видела, и от этого Кьяра злилась еще сильнее.

Призраки стали приходить к ней в любое время. Садились на край кровати. Стояли у изголовья. Ходили за ней следом. Чем увереннее они входили в жизнь Кьяры, тем больше боялись ее домашние.

Кьяры старались избегать. Шептались за дверями. Ставили поднос с едой на полу перед ее комнатой, как опасному зверю. Она сама распахивала дверь и сразу же слышала, как кто-то бежит прочь, не выдержав ее взгляда.

И все это время маска лежала на ее подушке.

Каждое утро.

Ее избегали абсолютно все. Даже Елена, всегда терпеливая, теперь приходила все реже, только тихо заглядывала в дверной проем, проверяя, дышит ли сестра.

И все же именно Елена однажды сделала то, что окончательно погубило Кьяру.

Это случилось ранним вечером. Кьяра спустилась в библиотеку. Не читать, конечно, просто поговорить с господином в синем камзоле, который зачастил туда в последние дни. Теперь лишь призраки были собеседниками Кьяры, только они не боялись ее. Однако господина сегодня не было, и Кьяра вернулась в спальню.

Поднимаясь по лестнице, она уже чувствовала: что-то не так. Опять.

Кьяра распахнула дверь.

Елена стояла у кровати, слегка наклонившись вперед, и держала в руках маску. Держала так, будто собиралась надеть.

— Зачем ты… — начала Кьяра, но голос сорвался.

Елена обернулась. В ее взгляде не было ничего плохого, всего лишь любопытство, осторожность, сестринская тревога. Но для Кьяры это было угрозой.

— Кьяра, я… — Елена подняла ладони, но маску не выпустила. — Я только хотела посмотреть. Она лежала здесь, на подушке, я боялась, что слуги опять…

Она не успела договорить.

Кьяра рванула вперед такой скоростью, что Елена даже не поняла, что происходит. Она ударила сестру в плечи, повалила на кровать, маска выпала из рук Елены, потерялась где-то в складках покрывала. Елена вскрикнула — скорее от шока, чем от боли, — и попыталась закрыться руками, а Кьяра уже была сверху, хватала ее за запястья, прижимала к постели, кричала что-то бессвязное:

— Не смей! Не смей ее трогать! Никогда! Ты не понимаешь! Ты не видела, что они делают, ты не знаешь, кто они такие, ты…

Дверь с грохотом распахнулась. В комнату вбежали отец и две служанки, которых он еле заставил войти. Они увидели, как Кьяра нависает над Еленой, почти воет от бешенства. Волосы ее растрепались, глаза горели так, что взгляд невозможно было выдержать.

Отец, побледнев, схватил Кьяру за плечи и одним рывком оттащил от сестры. Она обернулась к нему, и он отшатнулся, будто перед ним был не его ребенок, а зверь, которого нельзя контролировать.

Кьяра продолжала выть что-то бессвязное, в ее пальцах были зажаты вырванные волосы Елены, а блуждающий взгляд казался совершенно безумным.

— Уведите Елену, — приказал отец.

Когда комната опустела, Антонио Циани еще несколько минут смотрел на старшую дочь, решая, что с ней делать, но, так ничего и не сказав, вышел из спальни. Кьяра думала, что теперь ее оставят в покое, но за ней вернулись вечером. Родители и несколько крупных мужчин из числа тех слуг, что работали на тяжелых работах и никогда не заходили в дом. Мужчины выглядели испуганными, но не Кьярой, а тем, где именно они находятся. Отец лишь молча кивнул, и они подошли к Кьяре с двух сторон, взяли ее под руки и потащили вон из комнаты, вниз по лестнице. Миновали столовую и свернули в ту часть дома, где находился вход в подвал. Кьяра почти не бывала здесь, ей нечего было тут делать, но теперь она понимала, что грядет что-то страшное. Что-то неотвратимое, с чем она не сможет справиться.

Она вырывалась и кричала, угрожала, просила, плакала, но отец оставался непреклонен. Мама тоже плакала, но возразить мужу не смела. Елена даже не вышла, она боялась увидеть сестру.

По узким холодным ступеням они спускалась все ниже, туда, куда женщин в их доме никогда не водили. Подвал был сырой, темный, пах плесенью и старым вином. Факел в руке отца едва освещал стены. Они остановились у низкой деревянной двери.

— Синьорина… — пробормотал один из слуг, но Кьяра не посмотрела на него.

Отец сам отпер замок. Дверь скрипнула, и Кьяра вздрогнула от этого звука.

Комнатой это назвать было сложно. Тесное помещение, где можно было сделать два шага вдоль и один поперек. Никаких окон. Никакого света, кроме лампы, которую отец поставил на пол. В углу стояла узкая койка со старым матрасом. Рядом ней нашлось ведро. И больше не было ничего.

— Зачем? — закричала Кьяра, когда ее впихнули в комнату. — За что, отец?

Антонио долго смотрел на нее. На дочерей обычно так не смотрят: с осторожностью, недоверием, холодом.

— Ты опасна для себя, — сказал он наконец. — И для Елены. И для матери. Тебе нужно… успокоиться. Побыть в тишине.

Кьяра шагнула вперед, но остановилась, не дойдя до отца. Мужчины возле него насторожились.

— Где маска? — спросила она.

— Я избавился от нее. Так будет правильно. Она принесла тебе слишком много волнений. Зря Андреа привез ее. А теперь отдыхай. Надеюсь, ты придешь в себя.

Дверь закрылась. Ключ провернулся в замке. Кьяра бросилась вперед, заколотила кулаками в железное полотно.

— Отец! — закричала она. — Отец, не оставляй меня тут! Выпусти меня!

Она кричала несколько часов, пока не охрипла, не сорвала голос. Потом опустилась на холодный пол, свернулась калачиком, обняла колени и горько разрыдалась.

Первые дни Кьяра еще пыталась сопротивляться. Кричала, требовала открыть дверь, звала по именам мать, Елену, даже отца. Никто не ответил. Слуги приносили еду дважды в день, ставили тарелку на пол, быстро забирали ведро и убегали, даже не глядя на нее. Родные не зашли ни разу, будто наказывали ее или… боялись.

Она не притрагивалась к еде.

На третий день перестала кричать.

На четвертый — говорить вообще.

На пятый впервые почувствовала, что не знает, день сейчас или ночь.

Темнота была одинаковой каждый час, каждую минуту.

Она спала урывками, просыпалась от собственных всхлипов. Иногда ей казалось, что в углу стоит кто-то, кто следил за ней еще до того, как ее заперли. Иногда — что маска лежит рядом, прямо под тюфяком. Но, когда она протягивала руку, пальцы смыкались вокруг пустоты. Казалось, даже крысы боятся ее. Она не слышала шорохов в углу, скрежета в стенах.

Она была одна. Одна во всем мире.

Голод взял свое, и она начала есть. Но это не смягчило отца.

Пару раз ей казалось, что за дверью кто-то стоит. Она явственно слышала чужое дыхание. Тогда она осторожно подходила к двери, прижималась к ней ухом и звала:

— Мама? Елена?..

Никто не отвечал.

А потом к ней перестали приходить.

Сначала она подумала, что проспала. Или что сегодня придут позже. Но время тянулось иначе, стало вязким, бесконечным. Она ждала. Ждала до боли в желудке, до судорог в руках, до сухости во рту.

Никто не пришел.

Она пыталась дозваться, но голос был хриплым, почти беззвучным. Подвал глотал его, как море глотает камень.

Она садилась, лежала, снова садилась, не помня, что происходит между этими действиями. Ее качало, бросало в жар и холод. Губы потрескались. Руки дрожали. Дыхание стало поверхностным, болезненным.

Иногда ей чудилось, что кто-то стоит в дверях.

Иногда — что кто-то гладит ее волосы.

Иногда — что она снова на балу, где играет музыка, где незнакомый мужчина улыбается ей…

Иногда — что она уже умерла, просто тело этого еще не поняло.

Когда силы кончились, она сползла с койки и легла на холодный каменный пол.

Она больше не ждала, что дверь откроется.

Когда тьма окончательно сомкнулась вокруг нее, она услышала последний шепот, тихий, как вздох:

— Спокойной ночи, Кьяра.

И больше не чувствовала ничего.