Маска тишины

Глава 10

1645 год, Крит

Вечерний свет падал в комнату тонкими полосами сквозь резные ставни, и от него все вокруг казалось немного золотым: и пыль в воздухе, и каменный пол, и даже волосы Кьяры, уложенные в высокую прическу. Новое платье из плотного венецианского шелка шуршало при каждом ее движении, и Кьяре нравился этот звук. Она специально то поднимала руку будто бы для того, чтобы поправить жемчужинки в волосах, то водила плечами, то расправляла складки на пышной юбке. Глубокий синий цвет, подобный цвету морской воды перед бурей, подчеркивал бледность кожи, а декольте на грани приличия обнажало высокую девичью грудь.

Кьяра стояла перед высоким зеркалом в деревянной оправе — редкой вещью на Крите. Его привезли на корабле из самой Венеции по заказу отца в подарок матери, и Кьяра обожала перед ним крутиться. Обычно мама не позволяла ей слишком часто заходить в родительскую спальню, но сегодняшний вечер был исключением. В отражении зеркала Кьяра искала не платье и не жемчуг, а себя — ту, которая завтра выйдет в зал, наполненный музыкой и свечами. Зал, где будет танцевать и ловить на себе восхищенные взгляды. Где, быть может, отыщет достойную партию. Ей казалось, будто между ней сегодняшней и той, будущей, лежит целая пропасть. Завтра она станет совсем другой: взрослой, прекрасной, желанной.

За ее спиной тихо поскрипывал стул — мама следила за каждым движением.

— Держи плечи ровнее, — говорила она не поднимая голоса, но так, что возразить было невозможно. — Бал не место для робости. Тебя должны запомнить. Но лиф подтяни выше. Рождественский бал в доме Контарини — это не ярмарка на набережной. Жемчуг закрепи крепче, он не должен спадать во время танца.

Кьяра чуть приподняла подбородок, и жемчужная нить на груди блеснула в свете свечи. Иногда замечания матери выводили ее из себя, но приходилось слушаться. Элеонора Циани была признанной красавицей и знала, как себя вести в обществе. Однажды Кьяре даже довелось услышать разговор двух ее подруг. Те говорили, что Элеонора хоронит себя в этой глуши. Да, Циани богаты и влиятельны, но с такой внешностью, как у нее, ей бы блистать в Венеции или хотя бы в Кандии[17], а не среди оливковых деревьев и виноградников. Кьяра тогда посчитала этот разговор просто завистливыми сплетнями, ведь ее семья часто выбиралась на балы и приемы, матери было где показать и свои наряды, и свои драгоценности, которыми отец буквально осыпал ее. В сорок три Элеонора Циани все еще была хороша, сохранила и осанку, и стать, и каждая драгоценность почла бы за честь украшать ее, если бы только могла думать.

Из угла донесся восхищенный вздох. Сестра Кьяры, Елена, забыв обо всем, смотрела на будущую дебютантку широко раскрытыми глазами. Елене было всего четырнадцать, ей еще рано было мечтать о балах, но она уже жадно ловила каждую деталь, чтобы потом повторять в играх и готовиться к тому, что однажды она будет так же стоять перед зеркалом и взволнованно представлять завтрашний день.

С улицы вместе с запахом морского ветра и дыма донесся тяжелый звон: внизу у ворот что-то укрепляли, слышался стук молота по железу. Говорили, что османы высадились на западе острова, и даже в доме Циани чувствовалась тревога, как глухой гул за стенами.

Вот и сейчас Элеонора оторвала взгляд от дочери, посмотрела в окно, а затем с беспокойством спросила:

— Как думаешь, война до нас дойдет?

Отец, читавший в это время книгу в глубоком кресле, оторвался от своего занятия, недовольно посмотрел на жену.

— Тебе не о чем волноваться. Османы захватили Канею[18], но не думаю, что успеют дойти до нас. Их вышибут с острова раньше.

Кьяра не разбиралась в политике, но даже она слышала, как сильна нынче Османская империя, как быстро и легко она захватывает чужие территории, а потому не поверила словам отца. Как не поверила и мама.

— Может быть, нам стоит подумать о переезде в Венецию? Хотя бы на время. Остановимся у моей сестры, она давно звала.

— А наш дом? — раздраженно бросил отец. — А сады, виноградники, мастерские? Мебель, картины, сбережения, твои украшения? С собой все не увезешь. Оставить здесь? Так неужели ты думаешь, что слуги будут защищать наш дом без нас? Они растащат все еще до того, как сюда ступит нога первого турка! Нет, мы остаемся здесь, и точка, Нора. Забудь об отъезде.

Мама замолчала, а Кьяра, чтобы отвлечь родных от витающей в воздухе войны, спросила:

— Папа, во сколько мы завтра выезжаем?

— Бал начнется в восемь, поэтому будь готова к шести, Кьяра, — ответил отец, мгновенно остывая. — И будь добра, веди себя на балу так, чтобы заткнуть за пояс этого выскочку Сальвиати. Их род слишком много о себе воображает!

Старшая дочь Сальвиати, Алессандра, когда-то была лучшей подругой Кьяры. В детстве они часто ездили в гости друг к другу, но чем выше по карьерной лестнице взбирался отец Алессандры, тем выше поднимала нос и его дочь. И хоть внешне девушки все еще дружили, каждая считала другую своей главной соперницей. Как были соперниками и их отцы. Джузеппе Сальвиати было всего тридцать восемь, он был младше Антонио Циани почти на двадцать лет, и эта разница играла в его пользу. Он был быстрым, хитрым, беспринципным и легко обходил на поворотах как Циани, так и других синьоров. Отец понимал, что уже не может составить достойную конкуренцию Джузеппе Сальвиати, и надеялся хотя бы на дочь.

— Не волнуйся, папа, я обойду ее в два счета! — заверила Кьяра, снова поворачиваясь к зеркалу. Все же она была прекрасна!

Со двора донеслись звуки лошадиных копыт, а затем и голоса. Сначала слуг, а потом — еще один, хорошо знакомый. Мама тут же вскочила с кресла и бросилась к окну.

— Боже мой, Андреа! — вскрикнула она.

Тут же рядом с ней оказалась и Елена.

— Андреа приехал!

Андреа был вторым сыном Циани. Если первый, Лоренцо, уже был женат и жил недалеко от Кандии, то Андреа, которому едва исполнилось двадцать, все еще постигал науки в университете в Венеции и домой приезжал нечасто. А уж после того, как на остров напали османы, мама и вовсе переживала, что он не сможет добраться в отчий дом. И вот он все же приехал. Мама, Елена и даже папа вышли из комнаты, а Кьяра так и осталась стоять у зеркала. И только когда пришли две служанки и помогли ей переодеться, она тоже спустилась вниз.

За то время, что они не виделись, Андреа будто повзрослел, хотя прошло-то всего полгода: брат приезжал в начале лета. Он возмужал, стал выше ростом, плечи развернулись, черные как смоль кудрявые волосы обрамляли лицо, а над верхней губой темнели редкие усы. И только глаза так и остались озорными, мальчишескими, хоть Андреа и пытался делать серьезный вид.

— Кьяра! — обрадовался он, увидев сестру. — Говорят, ты завтра собираешься покорить высший свет?

— Так и будет, Андреа, не сомневайся, — заверила мама. — Кьяра будет первой красавицей на балу и найдет себе лучшую партию, я уверена!

— А чтобы это случилось наверняка, я тебе кое-что привез!

Брат наклонился к саквояжу, вытащил оттуда черную бархатную коробку, инкрустированную камнями, и протянул сестре. Едва только взяв ее в руки, Кьяра уже почувствовала, что в ней хранится нечто особенное. Она никогда еще не видела таких красивых шкатулок! Но когда крышка открылась и в свете свечей блеснула чернота, у Кьяры по спине пробежал холодок, словно она заглянула не в шкатулку, а в бездонную яму.

Внутри лежала маска, но не такая, какие Кьяра привыкла видеть. Она слышала, что в Венеции маски носят не только на приемах, но и в обычной жизни. Здесь, на Крите, это не было распространено, а потому она еще не разбиралась в их ассортименте. Маска была овальной формы, абсолютно черная, без украшений. Она не отражала свет, а, напротив, будто поглощала его. Вырезы для глаз выглядели провалами, и, если смотреть слишком долго, казалось, что за ними прячется чужой взгляд.

Кьяра аккуратно достала маску из шкатулки. Бархат был холодным, хотя должен был быть мягким и теплым. Девушка не знала, нравится ли ей эта вещица, но то, что она была необычной и завтра привлечет внимание, не подлежало сомнению. Правда, вместе с этим Кьяра ощутила странное чувство: будто маска имела собственный характер и уже примеряла девушку на себя, а не наоборот.

— Эта маска называется моретта, — пояснил тем временем Андреа. — Она сейчас как раз входит в моду в Венеции, все богатые красавицы за ней гоняются. Возможно, здесь ты будешь одна в такой, станешь законодательницей моды. Ее сделал самый известный мастер моретт в Венеции — сам Бартоломео Вальтерра! По моему личному заказу, специально для любимой сестры.

— А как она крепится? — не поняла Кьяра. — Я не вижу лент…

— О, это секрет моретты! Переверни.

Кьяра перевернула маску и на обратной стороне в том месте, где должен находиться рот, заметила небольшую позолоченную пуговицу.

— Моретту держат зубами, — пояснил, широко улыбаясь, Андреа.

— Но… как же тогда говорить?

— Никак! Это придает девушке еще больше шарма и загадочности. Теперь ты скрываешь не только свое лицо, но и голос. Очаровываешь мужчин языком тела, а не речи. Лишь избранным повезет услышать голос обладательницы моретты. Ах, ты не представляешь, как это прекрасно! В Венеции за дамами в таких масках мужчины ползают на коленях!

Кьяра сжала маску в руках, и ей показалось, что пуговица словно давит на зубы еще до того, как она попробовала надеть моретту. Мысль о том, что целый вечер придется молчать, сжимая зубами эту позолоченную пуговку, вызвала у нее странную дрожь. Она столько читала, репетировала, чтобы вести интересные разговоры, очаровывать мужчин не только красотой, но и умом. И теперь — молчать?

— Как необычно! — сказала тем временем мама, беря моретту в руки, чтобы лучше рассмотреть. В ее голосе прозвучала едва уловимая тень тревоги. — Поистине, до нашей глуши все доходит с опозданием. Но ты непременно завтра будешь в центре внимания, дорогая.

Кьяра кивнула, но в глубине души она чувствовала, что вместе с подарком в дом вошло что-то еще. Темное, тяжелое, о чем пока лучше было не говорить вслух.