Маска тишины

Глава 19

Фотосессия заняла весь остаток дня. Сначала они долго искали подходящие платья, затем несколько часов снимали. Если уж на самом деле дойдет до проверки фотоаппарата, все должно выглядеть естественно. Никто не поверит, что группа туристов из России прилетела на Крит, чтобы сделать три снимка в одном платье и маске.

В какой-то момент Лина вошла во вкус и позировала уже с настоящим удовольствием. Дэн оказался действительно неплохим фотографом: он умел подсказать нужную позу, подбадривал и осыпал комплиментами.

Наутро, упаковав вещи (маску положили вместе с платьями и туфлями) и расплатившись с хозяйкой домика, троица вырулила в Ираклион. На этот раз все были напряжены из-за предстоящей таможенной проверки, поэтому купаться не останавливались. Да и погода не располагала: ночью снова шел дождь. К утру распогодилось, но жара не вернулась. Крит уверенно поворачивался в сторону осени.

Маленький и старый, донельзя загруженный аэропорт Ираклиона гудел, как пчелиный улей. Почти всех людей на досмотре пропускали быстро, в чемоданы не заглядывали, но то ли Лина вела себя слишком подозрительно-испуганно, то ли пожилому сотруднику с сальным взглядом захотелось взглянуть на ее белье, но Ангелину попросили открыть чемодан. Мужчина долго перебирал вещи, заставил развернуть несколько платьев, однако на маску даже не взглянул. Наконец разочарованно выдохнул (пакет с бельем Лина положила в рюкзак, который на ленту закидывала Лу) и разрешил ей идти дальше. Лина быстро запихнула платья обратно, закрыла чемодан и почти бегом бросилась к ожидающим ее Дэну и Лу.

— Старый извращенец! — пробурчала она, когда мужчина уже не мог слышать.

— Пойдем, я угощу тебя шампанским за моральные страдания! — предложил Дэн, забирая у нее чемодан.

От шампанского Лина отказываться не стала. Последние дни выдались слишком напряженными, и сейчас, когда они уже в аэропорту, прошли контроль, маска лежит в чемодане, а они сами через несколько часов приземлятся в Москве, отметить все это приключение не будет лишним. К тому моменту, как объявили посадку, Лина уже окончательно расслабилась и пришла в хорошее расположение духа. Настолько, что пропустила какое-то объявление у выхода, заметила только растерянные лица Дэна и Лу.

— Что случилось? — спросила она, мгновенно собираясь.

— С нашим самолетом что-то случилось, его заменили на меньший по размеру, не исключен овербукинг, — пояснил Дэн.

— Что такое овербукинг? — напряженно уточнила Лу.

— Это когда пассажиров больше, чем мест в самолете, — пояснила Лина.

— Кто-то летит стоя?

— Кто-то не летит вообще.

— Они летят на следующем самолете, — добавил Дэн. — Так что давайте постараемся оказаться у гейтов первыми, пока места еще не разобрали. Я хочу домой.

И он, активно работая руками, принялся аккуратно расталкивать пассажиров. Посадку еще не объявили, поэтому организованной очереди не было, и это позволило им оказаться впереди в тот момент, когда все пришло в движение.

В самолете вместо трех сидений в ряд было только два, поэтому кому-то из них придется сидеть отдельно. И прежде чем девушки успели бы высказать свое мнение, Дэн, мило улыбаясь стюардессе, распределяющей места заново, договорился, что он будет сидеть с Линой, а Лу на ряд впереди.

Лина, конечно, возмутилась, но сильно спорить при посторонних не стала, тем более вокруг хватало других разборок. Люди, у которых в посадочных талонах были иные номера рядов, требовали вернуть их «законные» места, а стюардесса, сохраняя натянутую улыбку, пыталась объяснить, что схема салона изменилась и им придется немного потесниться.

— Это безобразие! — громко возмущалась пожилая женщина через проход. — Я за это место платила отдельно!

— Мы все платили! — отозвался какой-то мужчина двумя рядами впереди. — Теперь, видите ли, самолет поменьше. Может, и багаж поменьше выдадут?

— Мы хотя бы улетаем, — справедливо заметила молодая женщина с большим животом. Месяц седьмой, не меньше. — А человек десять осталось! Им куда хуже.

Лина отвернулась к иллюминатору. Все происходящее выглядело скорее как сцена из ситкома, чем как начало пути домой. Наконец большинство расселось. В проходе все еще стояли несколько пассажиров, пытавшихся разместить чемоданы на полках, но стюардессы уже шли по салону и закрывали багажные отделения.

Двигатели загудели. Самолет дернулся, а затем плавно покатился по взлетной полосе. Лина почувствовала, как легкий холодок пробежал по спине, когда они оторвались от земли. За маленьким иллюминатором растягивалось серое крыло, а еще дальше виднелись полосы облаков и моря, уходящие вдаль.

Лина медленно выдохнула. Все, они улетают. Маска здесь же, в ее маленьком чемоданчике над головой. Чуть меньше четырех часов — и Стефан встретит ее в аэропорту. Волноваться было не о чем, и тем не менее Лина чувствовала, как внутри закручивается что-то неприятное.

— Ты боишься летать? — шепотом поинтересовался Дэн.

Лина удивленно посмотрела на него.

— Нет, с чего ты взял?

— С этого, — он подбородком указал на ее руки, и только сейчас Лина заметила, что нервно перебирает пальцами.

Дэн, очевидно, решил, что имеет право оказать ей поддержку, протянул руку и коснулся ее ладони. Лина собиралась вежливо, но твердо отстраниться, но вдруг почувствовала, что так действительно легче. Дэн, надо отдать ему должное, не наглел. Просто держал ее за руку, пока они не взлетели. После этого аккуратно высвободил свою руку, но далеко не убрал, будто давал Лине возможность самой попросить о поддержке.

Тем временем по салону самолета прокатился аромат кофе, и вдалеке загрохотала тележка: стюардессы принялись разносить напитки.

— Ты будешь чай или кофе? — спросил Дэн, хотя до тележки было еще далеко.

— Кофе, — решила Лина. — Честно говоря, я ужасно спала сегодня.

— Почему? — искренне удивился Дэн, будто поводов переживать у Лины не было совершенно.

— Фотосессия утомила, — с сарказмом ответила она.

— Да ладно тебе, — Дэн широко улыбнулся. — В жизни не поверю, что такая красивая девушка, как ты, не любит фотографироваться! Что? — Дэн поймал ее взгляд. — Я не пытаюсь подлизаться, искренне говорю! Ты же знаешь, что красивая! Для меня до сих пор загадка, почему ты стала врачом, а не моделью.

Лина покосилась на него с подозрением. К чести Дэна, отрицать ничего он не стал.

— Да, я подслушал ваш разговор с Лу вчера утром. Не специально, вы просто громко говорили. Почему ты не пошла по стопам матери?

— Потому что пошла внешностью в отца, — слишком резко ответила Лина.

И это было той правдой, которую Лина тщательно скрывала ото всех. Нет, не то, что она похожа на отца, это и так было понятно каждому, кто хоть раз видел ее семью. А то, какой проблемой это стало для самой Лины.

Нина Шмелева, в девичестве Антонова, с детства отличалась ангельской красотой. Натуральные светлые волосы, огромные синие глаза, пухлые губы — все это заставляло знакомых и незнакомых людей восхищаться ею уже с пеленок. А когда Нина подросла, выяснилось, что и фигурой ее Бог не обидел. Она позировала сначала для журналов с детской одеждой, затем, когда сформировалось тело, и для более взрослой аудитории. Ее снимки были повсюду: на плакатах в городе, в метро, все в тех же журналах и каталогах. Нина купалась в лучах небольшой, но славы, однако денег на этом много не заработала. За границу она уехать не могла, а на родине платили немного. То, что получала, Нина спускала на красивую жизнь, считая, что достойна только самого лучшего.

К двадцати семи годам Нина поняла, что у нее есть только один выход: выгодно выйти замуж. Потому что кожа постепенно теряла природную упругость и белизну, под глазами появлялись первые, пока незаметные постороннему глазу морщинки, а свежесть и красота требовала все больше усилий. На пятки уже наступали более молодые конкурентки, а сделать себе имя, которое приносило бы ей деньги до смерти, Нина не успела.

И она всерьез занялась поисками подходящего мужа. Сергей Шмелев не был богатым, не занимал высокую должность, и тем не менее Нина сделала ставку именно на него. За карьеру модели на политиков, бизнесменов и приближенных к ним людей она насмотрелась и не хотела закончить свою жизнь где-нибудь на помойке в сорок, потому что муж нашел себе юную игрушку. Сергей был молодым (на три года младше Нины), но подающим надежды инженером. Он работал на одном из крупных московских заводов оборонного профиля, занимавшемся разработкой электронных систем для авиации. Сергей был толковым инженером-конструктором, из тех, кто мог часами сидеть над чертежами, пока не находил идеальное решение. В конце восьмидесятых, когда Союз уже заметно шатало, завод понемногу переходил на гражданские заказы, и Сергей оказался в числе немногих, кого руководство ценило за универсальность и инициативу.

Когда в начале девяностых оборонка окончательно посыпалась, многие специалисты остались без работы, но Сергею повезло: через коллег по цеху он получил предложение от австрийской компании, занимавшейся автоматикой и приборостроением. Контракт был щедрым для советского человека, страна которого только что пошла ко дну: фирма обеспечивала жильем и достойной зарплатой.

В 1992 году супруги Шмелевы вместе с маленькой дочкой переехали в Австрию. Сначала планировали на несколько лет, «пока все не стабилизируется дома», а остались на целых десять. Сергей быстро адаптировался: трудился много, но и зарабатывал прилично. Богачом не стал, но уверенно стоял на ногах, позволял себе хорошую машину, уютную квартиру, отдых пару раз в год.

Нина первое время скучала по Москве и вниманию, к которому привыкла, но вскоре поняла, что жизнь в Вене — это совсем другой уровень: чистые улицы, ухоженные люди, стабильность и возможность красиво стареть, если правильно за собой ухаживать. Единственное, что ее раздражало, — это дочь. Нет, Ангелина не доставляла особых хлопот, была послушной и прилежной, но она ни единой чертой внешности не пошла в мать, была копией Сергея: те же темные глаза, каштановые волосы, чересчур острые черты лица. Повезло только с ростом, поскольку Сергей был еще выше Нины, остальную же внешность дочери Нина считала сплошным недостатком. О чем не забывала напоминать маленькой Лине.

Та хорошо помнила день, когда пошла в первый класс. Вместо поцелуев и поздравлений мать сказала:

— Учись хорошо, это твой единственный шанс чего-то добиться в жизни. На внешность полагаться не приходится.

Ангелина росла, сначала в Австрии, потом в России, будучи искренне уверенной, что она некрасива. Даже рост — единственное, что в ней нравилось Нине, — был скорее недостатком. Класса до девятого Лина была выше всех в классе, за что получила прозвище Каланча. Отцу было некогда, он постоянно работал, мать же бесконечно высмеивала внешность дочери, взращивая в ней комплексы размером с небоскреб. В подростковом возрасте Лина пыталась исправить ситуацию косметикой, но мать, сама проводившая бесконечные часы перед зеркалом и повторявшая, что каждая уважающая себя женщина утром первым делом должна привести в порядок лицо, лишь закатывала глаза. Лина все делала не так: и тон выбирала неправильно, и стрелки рисовала кривые, и румяна наносила не туда.

Дети, естественно, считывали ее неуверенность в себе, поэтому школу Лина закончила натуральным изгоем. Она даже на выпускной не пошла, потому что боялась, что все время простоит в углу и никто не пригласит ее на танец. Вместо этого Лина бросила все силы на учебу и с первого раза поступила в медицинский университет на бесплатное отделение. Она училась как проклятая, долго выбирала между сложнейшими специальностями, потому что с пеленок слышала: уродинам доступ к обществу возможен только через мозги. К двадцати трем годам она имела в кармане диплом акушера-гинеколога и ни одного романа за плечами. Не то чтобы парни не оказывали ей внимания, но все их заигрывания Ангелина воспринимала как насмешку. Разве с такой уродиной можно флиртовать по-настоящему?

Все изменилось на втором году работы. Однажды она подслушала, как ее обсуждали три женщины в послеродовом отделении.

— Такая стерва, ненавижу, — жаловалась одна. — Разве можно так обращаться с нами?

— Это потому что она нам завидует, — рассуждала вторая. — Знает, что старой девой останется, вот на нас и срывается.

И тогда Лина впервые в жизни не выдержала, сорвалась. Закрылась в душевой и рыдала так, как никогда раньше. Рыдала, потому что понимала, что женщины правы. Она действительно им завидует. Она смотрела на них, совершенно разных: толстых, отекших, потных, с одышкой — и не понимала, как они могли выйти замуж, как их могут любить? Разве можно любить таких уродин? Разве не только красавицы достойны лучшего? Ненавидела их за это и порой позволяла себе такое обращение, о котором потом пишут в разных материнских группах и называют акушерским насилием.

Там, в душевой, Ангелину и нашла только что родившая мамочка из тех, что обсуждали ее чуть раньше. Лина сама не понимала, как так вышло, но именно на эту девушку она вывалила все, что долгие годы носила в душе.

Марина — так ее звали — молча выслушала Лину, а потом спросила:

— А с чего это ты (она как-то сразу перешла на «ты»), Ангелина Сергеевна, решила, что ты уродина? Ты давно в зеркало смотрелась?

Лина в зеркало старалась не смотреть лишний раз вообще. Что она там не видела?

— Ты высокая, с тонкими чертами лица, которые вообще-то принято называть аристократическими. Волосы у тебя красивые, фигура дай бог каждой. Кожа чистая, без прыщей. Тебя даже красить сильно не нужно. Чуть-чуть подчеркнуть достоинства да подать красиво. Знаешь что? Я только вчера родила и пока не в кондиции, но позвони мне через неделю, посмотрим, что можно сделать.

Лина позвонила через две. Две недели боролась с собой, с той надеждой, что ей подарила случайная пациентка, на которую совсем недавно Лина лично орала. Марина оказалась визажистом с большим багажом знаний и еще большим желанием делать женщин красивыми. Она порхала над Линой всего полчаса. И нет, когда Лина затем посмотрела в зеркало, она не увидела совсем другую женщину. Она видела себя же, такую, к какой привыкла. Но глаза почему-то сияли, щеки румянились, а волосы красиво подчеркивали линию подбородка. Марина нанесла совсем немного макияжа, но при этом не переставала нахваливать природные данные Лины. То, что мать всегда высмеивала, Марина внезапно находила привлекательным.

Жизнь не изменилась в одночасье. И даже не за месяц и не за год. Лина медленно, шаг за шагом, при помощи той же Марины, которая стала ей подругой, училась принимать себя и любить такой, какая есть. Марина советовала еще и в психотерапию пойти, но до этого Лина так и не дозрела.

Странным образом изменения в себе сказались и на работе. Лина перестала ненавидеть рожениц, напротив, в какой-то момент поймала себя на том, что ей нравится помогать им не только физически, но и морально. Поддерживать, подбадривать. Ее любили, к ней хотели попасть. Она завела свой блог, перешла работать в частную клинику и в какой-то момент вдруг с удивлением осознала, что к ней на консультацию стоит очередь, что рожать у нее хочет половина Москвы.

С мужчинами только не складывалось. Возможно, для успешного романа ей все-таки нужен был психотерапевт, но пришлось справляться своими силами. Она все еще боялась по-настоящему принимать комплименты и отвечать на флирт. Возможно, все сложилось со Стефаном именно потому, что он не флиртовал с Линой и не добивался ее. Они вошли в свой роман будто бы со второго года, когда все уже ясно и понятно, все акценты расставлены и вопросы закрыты. Да, едва ли он был тем идеалом мужчины, о котором Лина мечтала в юности, но с ним было знакомо и надежно. Мать, правда, не переставала периодически удивляться тому, как именно дочь захомутала такого перспективного мужчину, и намекала поторапливаться со свадьбой, пока его не отбила какая-нибудь красотка, но Лина уже научилась не обращать на нее внимания.

Тележка с напитками медленно катилась по узкому проходу, стюардессы раздавали стаканчики, и перед Линой наконец появился горячий кофе, к которому Дэн вдруг жестом фокусника вытащил из кармана маленькую шоколадку.

— Это чтобы твоя улыбка стала шире, — прокомментировал он, кладя шоколадку на столик перед Линой.

— А зубы — больнее? — не удержалась та.

— Ой, не занудничай, — махнул рукой Дэн. — Это ты у ученого набралась? Он плохо на тебя влияет!

— А ты хорошо? — съязвила Лина и тут же пожалела об этом: лучшей тактикой было просто игнорировать Дэна, а она подыграла.

— Ты только разреши — и увидишь, — тут же ответил он.

Лина молча положила в рот маленькую шоколадку, запила кофе. Дэн тоже занялся своим напитком, не напирая, как на Лу, и Лина решила, что опасность миновала. Допив кофе, она вытащила из сумочки зеркальце, чтобы убедиться, что на губах не осталось шоколада, и в этот момент самолет сильно тряхнуло. Зеркальце выскользнуло из рук, но Лина успела подхватить его, не дав упасть. И уже в полете увидела в отражении темную фигуру.

Поймав зеркало, Лина замерла, давая время сердцу успокоиться. Никогда ей к этому не привыкнуть!

Заметив ее состояние, Дэн успокаивающе сказал:

— Это всего лишь турбулентность, привычное дело.

Тут же над сиденьем впереди показалась голова Лу. Вечно наглая, уверенная в себе девушка внезапно выглядела бледной и напуганной.

— У меня плохое предчувствие, — сказала она. — Очень плохое.

— Да чего вы, в самом деле? — удивился Дэн, глядя то на одну, то на другую. — Обычная турбулентность. Самолет просто попадает в поток, где воздух движется неровно. Такое бывает почти в каждом рейсе.

Лина мотнула головой и, ничего не говоря, подняла зеркало повыше, чтобы в нем отражался проход, по которому стюардессы все еще толкали тележку с напитками. И Дэн, и Лу сразу поняли, в чем дело. Дэн наклонился к Лине, заглянул в зеркало, будто мог что-то увидеть.

— Что там? — шепотом спросила Лу.

— Женщина, — так же тихо ответила Лина, внимательно вглядываясь в зеркало.

— Та, что была на Крите? — уточнил Дэн.

— Да. Теперь я хорошо ее вижу. Черное платье, длинные волосы. Лицо только размыто, но я почти уверена, что на нем наша маска.

— Кьяра, — выдохнула Лу.

— Что она делает? — спросил Дэн.

— Просто стоит за спиной стюардессы.

Самолет снова тряхнуло, на этот раз сильнее. В салоне раздалось несколько вскриков. Лу побледнела еще больше и прошептала одними губами:

— Я хочу выйти отсюда немедленно.

— Боюсь, крошка, это невозможно, — усмехнулся Дэн, но по его глазам Лина видела, что он тоже напрягся. — Так что садись на место и пристегнись.

Лу неожиданно послушалась без лишних реплик. Лина тоже пристегнулась, отмечая про себя, как дрожат руки.

С самолетом явно что-то происходило. Он вздрогнул снова, на этот раз не коротким толчком, а долгой, вязкой дрожью, будто его схватили за крыло и потянули вниз, а он пытался сопротивляться. Где-то сзади раздался сильный грохот: упала тележка с напитками, прокатилась по проходу. Кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся нервным смехом, а потом весь салон наполнился гулом голосов.

По проходу побежали стюардессы, на ходу уговаривая:

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! Пристегните ремни! Всем пристегнуть ремни. Пилот включил табло «пристегнуть ремни».

Голоса стюардесс дрожали, выдавая, что спокойствия нет и у них самих.

Лина прижала руки к подлокотникам, ощущая, как вибрация идет по всему телу. Невозможно было понять, то ли это трясет самолет, то ли дрожит она сама. За спиной заплакал ребенок, кто-то начал громко молиться. Воздух стал густым, душным, будто на всех не хватало кислорода.

— Денис… — прошептала она, но он уже и сам повернулся к ней, крепко взял ее за руку.

— Смотри на меня, — потребовал он. — Это не катастрофа, просто сильный воздушный фронт. Сейчас пилоты изменят высоту, выйдем из потока — и все стабилизируется.

Он говорил уверенно, глядя прямо ей в глаза, и Лина почти поверила.

Внезапно свет в салоне мигнул и погас, остались только аварийные лампочки. Самолет накренился влево, затем резко выровнялся, и несколько чемоданов с верхних полок с грохотом упали на пол. Кто-то вскрикнул, громко, с отчаянием. Лина, прижавшись к своему креслу, сильнее сжала руку Дэна, закрыла глаза.

Самолет резко провалился вниз, будто под ним исчез воздух. Люди вскрикнули в один голос. Лину бросило вперед, ремень больно впился в живот. На несколько секунд салон разорвал оглушительный крик двигателей и человеческих голосов, а потом наступила тишина. Такая плотная, что казалось, даже воздух замер.

— Это не турбулентность, — тихо сказал Дэн, вглядываясь в иллюминатор. — Мы теряем высоту.

Самолет падал, но не стремительно. Словно кто-то удерживал его за ниточку, не давая сорваться окончательно. Воздух дрожал, крылья вибрировали, как натянутые струны. Лина распахнула глаза, судорожно повернула голову к иллюминатору. Просто чтобы не смотреть на людей, которые кричали, молились, хватались друг за друга. И замерла.

За стеклом среди бело-серого марева облаков на долю секунды возникло лицо. Прямо напротив нее, так близко, будто снаружи кто-то стоял, прижавшись к иллюминатору. Не расплывшаяся тень, не отражение, а странное лицо. С провалами вместо глаз, безо рта и носа. Лишь секунду спустя Лина поняла, что это не лицо, а маска. Та самая, что лежит в ее чемодане.

Лина вскрикнула и снова зажмурилась, инстинктивно вжимаясь в кресло. Когда она открыла глаза, за окном уже никого не было.

— Что такое? — крикнул Дэн, перекрывая рев вновь заработавших двигателей.

— Оно там! Оно… смотрело на меня! — выдохнула Лина.

Дэн хотел спросить, о ком она, но в этот момент самолет снова провалился вниз. Все, что было не закреплено, взлетело в воздух: сумки, пластиковые стаканы, чьи-то наушники. Салон превратился в сплошной визжащий комок, который уже никто не пытался успокоить. Сквозь вопли людей прорезался один-единственный звук — лязг металла, будто корпус треснул изнутри.

— Наклонись, — крикнул Дэн и, не дожидаясь, пока Лина последует его приказу, надавил на ее плечи, заставляя прижаться лицом к коленям.

Сам он навалился на нее сверху, одновременно закрывая собой и удерживая от того, чтобы она ударилась головой о стену самолета.

— Мы идем на аварийную!

Лина не поняла, что это значит. Просто вцепилась пальцами в джинсы, чувствуя, как все внутри выворачивает от страха и перегрузки. Она перестала слышать крики, уже не понимала, что происходит вокруг. Не могла даже сказать, сколько именно они падали. Все, что она чувствовала, — это огромную тяжесть сверху и гулко бьющееся о ребра сердце.

Затем наступил резкий удар. Не такой, как она ожидала: не взрыв, не ослепляющий свет, а глухой, тяжелый толчок, будто самолет сел на брюхо. Лину подбросило вверх, но не высоко, поскольку ее все еще держали Дэн и ремень, а затем снова швырнуло вниз, лицом в колени. Что-то хрустнуло, она почувствовала вкус крови во рту, а затем отключилась.