Маска тишины

Глава 16

1645 год, Крит

Карета мягко покачивалась на булыжной мостовой, и каждый поворот колеса отзывался в груди Кьяры легкой дрожью. Сквозь приоткрытое окно доносились голоса и звон колокольчиков. Улицы были залиты золотым светом факелов, казалось, весь город спешит на праздник в богатом доме Контарини. Мама поправила кружево на рукаве платья Кьяры, отец что-то тихо сказал кучеру, и карета остановилась у парадного входа дворца.

Кьяра нервно сжала бархатный мешочек, в котором лежала маска. Она чувствовала, как в груди разрастается страх. Надо же, так предвкушала этот первый бал, так готовилась к нему — а теперь боится! Когда они выезжали из дома, Елена с завистью смотрела на Кьяру и мечтала поменяться местами со старшей сестрой, а теперь Кьяра и сама была бы не против остаться дома вместо Елены.

— Пора, милая, — мягко сказала мама, словно почувствовав настроение Кьяры.

Та кивнула, но раскрыла мешочек лишь несколько мгновений спустя, вытащила оттуда маску, подаренную братом: черную, с едва заметным блеском, овальной формы. Изнутри к ней была прикреплена маленькая позолоченная пуговка, которую нужно было крепко сжимать зубами, чтобы маска держалась на лице. От мысли, что в ней придется проходить весь вечер, Кьяра поникла. Надо было надевать ту маску, что приготовила заранее! Да, в таких будет половина города, но кто сказал, что это плохо? Зачем ей, Кьяре Циани, выделяться? Ее маску не поймут, на нее будут глазеть не с восхищением, как она того хотела, а с презрением или даже сочувствием. Может быть, там, в Венеции, на большой земле, эта черная диковинка и считается модной, может быть, там девушек, которые ее носят, и называют загадочными и привлекательными, но здесь, на Кандии, ее не поймут. Над Кьярой будут смеяться, и ей только и останется что броситься с утеса в море…

— Кьяра, — позвала мама, и Кьяра вздрогнула.

Торопливо приложила маску к лицу, сжала зубами пуговицу — и мир вдруг словно стал другим. Краски потускнели, звуки притихли. Голоса снаружи теперь казались какими-то нереальными, замедленными, будто потусторонними. Ровно на одно мгновение Кьяре показалось, что она лежит под землей, а над ней ходят и смеются люди, не замечая, что наступают на ее могилу, но вскоре морок прошел, оставив после себя лишь горький привкус во рту. Собственный голос застрял в горле. Кьяра хотела улыбнуться, но не получалось. Маска как будто запечатала ее молчание.

Отец помог выйти из кареты сначала матери, потом ей. На ступенях дворца уже толпились гости, и оркестр внутри играл увертюру, но Кьяра почти ничего не замечала. От волнения у нее крутило в животе, а к горлу медленно подступала тошнота. Словно из самой темноты появилось вдруг знакомое лицо: к свету факелов вышел старший брат Кьяры, Лоренцо, элегантный и немного усталый, с красивой женой, из тех, что умеют привлекать к себе взгляды, только появляясь в зале.

— Наконец-то! — воскликнула Анна, легко коснувшись руки Кьяры. Анна была старше всего на три года, но теперь выглядела такой опытной, будто познала уже все тайны высшего света. Хорошо скроенное платье умело скрывало живот Анны, и никто, кроме семьи, не догадался бы, что внутри нее растет маленький наследник Циани. — Мы уже боялись, что вы передумали приезжать!

Кьяра поклонилась, не произнеся ни слова, и улыбнулась глазами. Следовало напомнить себе, что когда-то и у нее, уверенной в себе красотки Анны, был первый бал. И она точно так же волновалась и переживала. И мама наверняка тоже, хотя с внешностью Элеоноры Циани переживать было не о чем. Правда, и у мамы, и у Анны не было такой маски, которая не позволяет говорить…

— Какая у тебя необычная маска, Кьяра! — заметил Лоренцо. — Думаю, не ошибусь, если предположу, что это подарок Андреа.

— Он прибыл вчера вечером, — с восторгом принялась рассказывать мама, но Кьяра не слушала ее. Она оглядывалась по сторонам, надеясь, что кто-то еще будет в такой же маске. Сейчас она не хотела быть законодательницей моды. Сейчас она хотела знать, что кому-то так же, как и ей, тяжело дышать, у кого-то так же, как у нее, сводит зубы от неудобной пуговицы.

Следом за Циани подъехала еще одна карета, которую Кьяра узнала сразу: Сальвиати. Из нее показались Джузеппе Сальвиати с женой, а затем и их единственная дочь Алессандра, у которой тоже сегодня был дебют. На Алессандре было платье из светлого шелка, а лицо украшала модная коломбина из золота и перьев, сверкающая в свете огней, как чешуя. Под маской сияла широкая улыбка, яркая, чуть насмешливая. Увидев заклятую подружку, Алессандра подошла ближе, присела в легком реверансе.

— Синьор Циани, синьора, — вежливо поздоровалась она. — Кьяра, тебе так идет… тишина!

Кьяра сильнее сжала пуговицу, но ничего сказать не могла. Возможно, это было даже к лучшему. Она ответила подруге лишь легким реверансом и слегла повела плечом, давая понять, что борьба началась.

Две семьи пересекли освещенный факелами двор и поднялись по широкой лестнице в главный зал дворца Контарини. Изнутри доносились звуки скрипок и виол, перемешанные с приглушенным гулом голосов и тихим смехом. Воздух был пропитан тяжелым, почти опьяняющим ароматом ладана, розовой воды и горящих свечей. Под высоким потолком сверкали хрустальные люстры, а между колоннами десятки пар кружились в танце, будто разноцветные лепестки в солнечном вихре.

Кьяра шагнула за родителями в зал, и мир сразу закружился перед глазами. Сотни свечей отражались в зеркалах, множились и преломлялись в золотых орнаментах на стенах. Слуги скользили с подносами, женщины в пышных юбках расцветали вокруг, как бутоны, мужчины в бархатных камзолах и масках кланялись, целовали руки, обменивались любезностями. Музыка то приближалась, то ускользала, словно дразня и обещая несбыточное.

Они с матерью остановились у края зала, отец отошел поздороваться с хозяевами. Кьяра чувствовала, как сердце колотится, будто хочет вырваться из груди. Взгляд скользил по лицам, по блеску масок, по жестам, по улыбкам. Она не знала, кто за ними скрывается: друг, враг или тот, кто, возможно, станет ее первым партнером. Ах, как много зависит от первого танца! Больше всего Кьяра боялась, что желающего пригласить ее не найдется и ей придется танцевать с отцом или Лоренцо. Алессандра непременно заметит это, а значит, завтра все будут говорить, что дебют Кьяры Циани не удался.

Сама Алессандра уже кружилась в паване. Ее золотая маска сверкала, платье переливалось перламутром, и она словно плавала в потоке музыки, окруженная вниманием. Ее партнер — высокий статный красавец — держался так, будто ему принадлежал весь мир, и он готов бросить его к ногам красавицы.

Кьяра стояла в тени колонны, неловко касаясь кончиками пальцев своей маски, боясь, что кто-то услышит, как дрожит ее дыхание. Она и хотела бы не смотреть на Алессандру, но та будто специально кружилась рядом, хотела, чтобы Кьяра непременно заметила ее, позавидовала. И Кьяра, к стыду своему, завидовала.

— Не волнуйся, — прошептала мама, сжимая ее руку. — Все, что тебе нужно, — дождаться первого поклона.

Но никто пока не спешил ей кланяться. Мужчины проходили мимо, скользили взглядами, иногда чуть задерживаясь, будто раздумывая, подойти ли к девушке в черной маске. И все же они отворачивались, выбирали тех, кто сиял ярче, смеялся громче.

Кьяра стояла неподвижно, как тень, и только в груди все сильнее разгоралось чувство, что маска не просто скрывает ее, а будто испытывает. Ждет, сумеет ли Кьяра вынести это молчание и одиночество, прежде чем заговорит с ней сама.

Музыка сменилась: первые аккорды менуэта разлились по залу, и танцующие пары начали рассредоточиваться. Кьяра почувствовала, как напряжение в зале сменилось мягким ожиданием. Кто-то засмеялся, где-то звякнул бокал, а в следующую секунду рядом с ней появился мужчина.

Он был в маске: белой, гладкой, без украшений — и потому казался особенно безликим. Темные глаза контрастировали с маской, смотрели внимательно и спокойно. Мужчина склонился в поклоне, и Кьяра ощутила, как дыхание застряло у нее в горле. Она не могла ответить словом, но в ответ слегка присела в реверансе.

Мужчина подал ей руку, и пальцы их сомкнулись. Кожа его была холодной, но в этом холоде не было неприятия, скорее, обещание покоя, равновесия. Кьяра позволила себя повести.

Они вступили в круг, и музыка потянула их за собой медленно, ритмично, как легкий бриз на море. Вокруг все вращалось: золотые свечи, шелк, перья, смех. Кьяра двигалась как во сне, не чувствуя ног, не замечая, куда делает шаг. Только рука партнера, твердая и уверенная, удерживала ее в танце, не давала провалиться в невидимую пропасть.

С каждым поворотом тяжесть в груди становилась все сильнее. Сначала она походила на легкий ком, как перед обмороком, затем сменилась болью, будто маска сжимала не только лицо, но и сердце. Воздух густел, в легкие словно входил дым. Кьяра попыталась глубоко вдохнуть, но не смогла.

Ее партнер чуть склонил голову, то ли в беспокойстве, то ли в укоре. Кьяра хотела сказать, что ей плохо, что нужно снять маску, но слова путались в голове, сменяясь образами и запахами вместо звуков. Она подняла руки к лицу, попыталась сорвать моретту. Пуговица не поддалась. Напротив, казалось, что она приросла к зубам, стала частью тела. Кьяра почувствовала, как пальцы дрожат, как глаза застилает туман.

— Синьорина?.. — донесся до нее издалека чей-то голос.

Мир качнулся. Сотни свечей поплыли в стороны, растеклись золотыми нитями. Скрипки сорвались на визг, и на долю секунды Кьяре показалось, что музыка звучит внутри ее головы, прямо за костями черепа.

Последнее, что Кьяра успела увидеть, — как белая маска ее партнера растворяется в воздухе, и под ней вспыхивают глаза: черные, слишком живые, почти не человеческие.

А потом наступила темнота.

Толпа замерла, и музыка оборвалась, будто кто-то перерезал струну. Скрипки стихли одна за другой, только шаги и шорох платьев наполнили зал. Несколько человек бросились вперед. Элеонора Циани вскрикнула, ее муж ринулся через танцующих, чтобы помочь дочери.

Мужчина в белой маске, с которым она только что танцевала, подхватил Кьяру прежде, чем она упала. Осторожно, бережно он удержал ее, будто она была фарфоровой куклой. Несколько мгновений стоял, глядя на ее безжизненное тело, а потом передал девушку синьору Циани и словно растворился в воздухе. Никто не заметил, куда он исчез.

— Кьяра! — Элеонора прижала руки к груди, глядя на дочь, которую теперь держал на руках ее муж. — Господи, Кьяра!

Синьор Циани аккуратно уложил Кьяру на лавку у стены, отдал распоряжение принести воды. Кто-то уже сбегал за лекарем, но Лоренцо, первым оказавшийся рядом, уловил что-то странное. Маска. Она все еще была на лице Кьяры и, когда он попытался ее снять, не поддалась. Пуговица будто срослась с зубами.

— Не трогай! — одернула его Элеонора. — Это, должно быть, просто обморок!

Лекарь прибежал почти сразу. Сухонький старик с серебряными очками осмотрел Кьяру и нахмурился.

— Сердцебиение быстрое, но дыхание… странное. Снимите маску.

— Не выходит, — пробормотал Лоренцо, пробуя снова.

— Тогда не трогайте. Дайте холодной воды.

Напряженная тишина в зале сменилась шепотом. Волнами он расходился от центра к краям, где на кушетке лежала Кьяра.

— Я же говорила, что не к добру такая маска… — прошептала какая-то дама в кружевной вуали.

— Это моретта, — ответила другая чуть громче, чем следовало. — Из Венеции. Там они входят в моду.

— Надеюсь, после этого их запретят!

— По-вашему, синьора Леони, все надо запретить, что вам не нравится! — возмутился молоденький девичий голосок. — А мне понравилась эта маска, такая загадочная…

— Девочка просто переволновалась, — поддержала ее другая синьора, поправляя веер. — Маска тут ни при чем. Первый бал — всегда испытание.

— Или не выдержала танца с Лоредано… — вкрадчиво заметил кто-то за спиной у Лоренцо. — Говорят, он не отказывает себе в новых увлечениях.

Элеонора резко обернулась, и голоса стихли. Она взяла дочь за руку, и, когда Кьяра дрогнула и открыла глаза, в зале на миг стало так тихо, что слышно было, как шуршат на улице камни под чьими-то ногами.

— Все хорошо, милая, — шептала мама, помогая Кьяре сесть и наконец снять маску. — Все позади. Сейчас выйдем на воздух, тебе станет легче.

Лоренцо помог сестре встать, и вдвоем с матерью они вывели ее на улицу.

Воздух во дворе был прохладным и влажным. С факелов срывались капли жира, в саду пахло лимонником и солью. Где-то шумело море. Кьяра держалась за руку матери, но не чувствовала ни тепла, ни тяжести пальцев. Все вокруг словно поблекло, утратило краски, даже золотое платье Элеоноры казалось теперь серым.

Кьяра стояла, глядя на черное небо, когда за спиной послышались шаги. Из тени вышел тот, с кем она танцевала: мужчина в белой маске, только теперь без нее. Свет факелов заскользил по его лицу, позволив рассмотреть. Мужчина был высокий, смуглый, с едва заметной сединой у висков.

— Прошу прощения, синьора Циани, — он поклонился Элеоноре. — Я не хотел испугать вашу дочь. Мы всего лишь танцевали.

Элеонора моргнула, узнав имя, которое он не назвал:

— Синьор Лоредано… конечно. Мы благодарны вам, что вы не оставили Кьяру.

Она торопливо выпрямилась, голос ее дрожал, но глаза сияли и уважением, и надеждой. Одного из самых завидных наследников города судьба сама подвела к ее дочери!

Кьяра же едва слушала. Луна, пробившаяся сквозь облака, осветила лицо мужчины. И в этот момент ей показалось, что черты сместились, будто отражение в воде.

Мир остался тусклым, без цвета, как после грозы.

Когда мать заговорила снова, ее голос звучал где-то далеко, за толстой стеной.

Кьяра прижала ладонь к губам, которыми еще недавно держала пуговицу моретты, и впервые подумала, что, возможно, маску она сняла не до конца.