Космонавт. Том 5

Глава 9

Сегодня нас гоняли особенно плотно.

С утра были разборы по ЛК. Потом тренажёр. После обеда — снова тренажёр, но уже по другому профилю. К вечеру голова у меня была тяжёлая, как чугунный котёл, а в руках поселилась тупая усталость, когда пальцы вроде слушаются, но уже без прежней резвости.

Мы были на выезде, а не в Звёздном. И эта разница чувствовалась во всём. Мы ещё раньше поднимались, ещё быстрее ели, много ждали и ещё больше работали. А если не работали, то разбирали, почему только что не сработало то, что по всем расчётам обязано было сработать.

К этому времени я уже более-менее втянулся в наш новый режим и перестал считать дни до возвращения в Звёздный. И причиной тому было не то, что мне всё равно, когда увижу Катю, — просто иначе можно поехать головой. Когда живёшь выездами, тренажёрами и перелётами, лучше не цепляться за календарь. Слишком редко он радует.

По плану у нас с Гагариным сегодня стояла совместная отработка.

Волынова с утра забрали медики. У него по их части накопилось что-то плановое, и на первую половину дня из нашей тройки остались только мы с Юрием. Само по себе ничего особенного. В таких графиках кто-то то и дело выпадал к врачам, или на отдельный стенд, или на параллельный разбор. Но до этого дня плотная связка один на один у нас с Гагариным не выпадала. Обычно всё шло либо тройкой, либо работал я с Борисом Валентиновичем, либо меня забирали к медикам.

В общем, работали мы на комплексном стенде под лунный профиль. Вертолёт на утро отменили. До него очередь дошла бы только ближе к вечеру, если бы дошла вообще. Нас посадили на наземный тренажёр и дали задачу по последнему участку спуска. Вводная простая только на словах: снижение, переход на ручное управление, визуальный поиск площадки, уточнение точки посадки, касание, затем цепочка действий после условного касания.

На бумаге всё это выглядело достаточно стройно. На практике, как обычно, вылезало столько нюансов, что бумагу хотелось иногда свернуть трубочкой и засунуть кому-нибудь в… карман, чтобы не умничал.

Инструктор был из тех, кто не повышает голос без необходимости. Из-за этого любые его замечания звучали весомее.

— Сегодня не красуемся, товарищи, — сказал он перед началом. — Отрабатываем не красивый спуск, а грамотный. Мне нужны не два аса-одиночки, а нормальная связка. Командир принимает решение, остальные выполняют без лишней инициативы.

Я усмехнулся про себя. Сказано это было вроде бы обоим, но я прекрасно понял, в чей огород полетел камень, да и его красноречивый взгляд, брошенный в мою сторону, подтвердил мои догадки.

Юрий Алексеевич просмотрел лист вводных и кивнул, мол, понял-принял. Повернулся ко мне и скомандовал:

— Работаем.

Без лишних уточнений, без начальственного налёта. И чем дальше, тем больше это мне в нём нравилось. С Гагариным не приходилось тратить силы на церемонии. Он и сам их не любил, и другим не давал в них увязнуть.

Начали.

Первые минуты шли нормально. До идеала было далеко, но слаженность уже наметилась. Я держал параметры, Гагарин — общую картину и решение по профилю. Докладывали коротко, без словесной шелухи. Как и должно быть.

Потом инструктор подкинул первую неприятность — смещение предполагаемой площадки.

Не критичное. Одна из тех вещей, что не ломают всю схему работы сразу, а проверяют, умеешь ли ты перестроиться и не суетиться.

Гагарин взял короткую паузу, чтобы пересчитать обстановку у себя в голове, и дал новую команду. Я видел решение и почти полез вперёд со своим вариантом, но вовремя одёрнул себя. В итоге решение он дал правильное. Я выполнил требуемое, и мы пошли дальше.

Следующая вводная была хуже.

На этот раз пришлось на ходу перекидывать часть последовательности и уточнять, что считаем приоритетным: точность выхода, экономию остатка или более безопасный заход.

И меня снова качнуло в привычки. Снова захотелось рвануть вперёд, озвучить свои мысли раньше, чем командир отдаст команду. Я это пресёк буквально в последний момент. Вместо длинного объяснения дал только то, что действительно было нужно по моему профилю, и замолчал.

После этого эпизода Юрий Алексеевич даже голову повернул и показал мне класс. Значит, заметил мою работу над собой.

Инструктор это тоже отметил, хотя вслух ничего не сказал. Только хмыкнул и подбросил следующую пакость.

Так и работали.

Час за часом, вводная за вводной. Один раз площадка оказывалась условно небезопасной из-за уклона. В другой раз запаздывал ориентир. Потом нам навесили ограничение по времени на принятие решения, чтобы мы наглядно поняли, как легко в таких условиях начать торопиться не там, где стоит. Во время реального полёта никто, конечно, не будет стоять у тебя над душой с секундомером. Но там любое промедление или спешка стоят топлива, запаса по манёвру и, в конечном счёте, жизни.

Юрий работал чётко. Он не метался, не пытался задавить собой. Держал основную линию и видел, где ещё можно тянуть, где уже нельзя, где надо пересобирать решение, а где, наоборот, не дёргаться и идти по выбранному варианту.

У меня же получалось по-разному. Где-то лучше, где-то хуже. Один раз я всё-таки рано полез с решением и тут же получил от Гагарина короткое замечание:

— Не спеши.

К концу занятия я поймал себя на мысли, что устал не от самой работы, а от необходимости всё время держать под контролем ещё и собственный характер. С техникой разберёшься, изучишь, поймёшь, разложишь на этапы. А вот со своими привычками куда сложнее разобраться. Особенно когда они много лет помогали, а теперь вдруг начали мешать.

Когда тренировка закончилась, инструктор просмотрел записи и сказал:

— Терпимо.

Вот уж действительно высокая похвала.

Потом он посмотрел сначала на меня.

— Товарищ Громов, ошибки всё те же. Спешите. Хорошо, что сами себя начали вовремя одёргивать. Продолжайте в том же духе.

А затем перевёл взгляд на Гагарина.

— Товарищ Гагарин, вы слишком тянете с пресечением чужой инициативы.

Юрий Алексеевич кивнул совершенно спокойно и этим же ограничился.

Я вылез из тренажёра, потянулся, чувствуя, как неприятно тянет спину. Гагарин выбрался следом и, не глядя на меня, спросил:

— Чай будешь?

Я даже не сразу понял, что он это мне говорит, поэтому ответил с задержкой, пока крутил головой по сторонам.

— Буду, — ответил я.

— Тогда идём.

Мы вышли из корпуса в ранних сумерках. На улице подмораживало. Воздух был сухой, со специфическим запахом, какой бывает в местах, где часто и много летают. Где-то в стороне гудел двигатель, потом затих. Народ ещё сновал по своим делам, но без дневной бодрости. К вечеру все двигались иначе: шаги короче, экономнее.

Чай взяли в столовой. Не самый лучший, который доводилось пробовать, слегка перестоявший, но зато крепкий и горячий. С таким чаем хорошо сидеть после тяжёлого дня и молчать. Чем мы сначала и занимались.

Остановились у стены одного из корпусов, где было не так ветрено, и сели на лавку. Я держал кружку двумя руками, потому что так было теплее.

После затянувшейся паузы Гагарин неожиданно спросил:

— Как Катя?

Я повернул к нему голову. Честно говоря, удивил. Даже не знал, что он в курсе, как зовут мою жену. Спросил он это без дежурной вежливости, не для галочки. Если бы было так, то мог спросить просто: «Как семья?» или «Как дома?» Но нет, вопрос прозвучал так, будто ему и правда важно было услышать ответ.

— Срок близко, переживает. В остальном всё хорошо. Спасибо, что поинтересовались, Юрий Алексеевич, — сказал я.

— Когда ждёте?

Я назвал примерное время.

Он кивнул и некоторое время молчал, глядя в кружку.

— Знаешь, — снова заговорил он, — давай без этого.

— Без чего? — не понял я.

— Без «Юрий Алексеевич», «товарищ полковник» и прочего, — он чуть поморщился. — Мы с тобой не на трибуне и не в штабе. Одно дело же делаем.

Я хмыкнул.

— Ладно. Если ты сам предлагаешь.

— Предлагаю, — сказал он. Потом усмехнулся. — А то я уже начинаю чувствовать себя собственным памятником. Все эти бесконечные поездки по всей стране, да и не только. Носятся со мной, как с хрустальной вазой. А я просто летать хочу.

Я кивнул.

— Понимаю.

Он снова отпил чаю и продолжил:

— Признаюсь, я ведь боялся, что меня и в этот раз не допустят. Не захотят рисковать символом, как они постоянно говорят. Мне напрямую не говорили, находили другие причины. Но… — он хитро прищурился, подался ко мне и понизил голос, — мне передавали, что действительно говорят за закрытыми дверями обо мне. Судачат, будто я и форму растерял, и желание.

Я усмехнулся.

— Что-то я не заметил ни того, ни другого.

— Ну да, — сказал он и улыбнулся. — Желания у меня даже больше, чем прежде.

Гагарин замолчал и посмотрел на звёздное небо. Улыбка его померкла, и лицо стало более задумчивым. А потом он снова заговорил, но выбрал совершенно неожиданную тему:

— Если так посмотреть, плохие мы мужья, Серёжа.

Сказано это было без жалобы и даже без особой горечи. Просто озвучил факт, до которого человек дошёл не вчера, но вслух сказать решился только сейчас.

Я посмотрел на него внимательнее и внутренне согласился почти сразу.

Да, плохие.

И не потому, что не любим своих женщин. Наоборот. Любим. Просто профессия у нас такая. Разъезды, тренировки, выезды, постоянное ожидание, постоянный риск. В прошлой жизни всё было примерно так же. Жена и дочь видели меня урывками. Я всё время был где-то между службой, командировками и какими-то задачами, которые в тот момент казались важнее всего на свете. А потом и вовсе погиб.

Только там, в будущем, всё же было иначе. Мир жил в другом ритме. Люди говорили иначе. Да и сама профессия, при всей опасности, уже не была такой неизвестной и новой, как сейчас.

А Гагарин меж тем продолжал, словно развивал мои же мысли вслух.

— Мы сами к этому привыкаем. К риску, к разъездам, к тому, что сегодня ты здесь, завтра в другом конце страны, а послезавтра ещё чёрт знает где. Верим, конечно, что вернёмся, что всё будет нормально. Что полёт получится, работа получится и дома нас потом встретят как положено. Но если по-честному… — он на секунду задумался, подбирая слова, — если по-честному, мы внутри давно уже эту возможность приняли.

Он постучал пальцем по кружке.

— Что можем не вернуться.

Я промолчал. В такие моменты перебивать человека — последнее дело. А ему явно хотелось выговориться, озвучить то, что накипело.

— Мы к этому привыкли, — повторил он уже тише. — Идём зачастую в один конец, а сами надеемся, что обойдётся, что вытянем, что техника не подведёт, что мы сами не подведём. А вот что в этот момент творится у близких, думаем уже задним числом. Или вовсе не думаем. Нет, не так… — он качнул головой. — Мы понимаем, конечно, что они переживают. Не дураки же. Но всё равно делаем. Всё равно идём. Потому что идея, работа, амбиции и долг каждый раз перевешивают.

Он усмехнулся без веселья и посмотрел на меня в упор.

— Эгоисты мы, Серёжа. Большие эгоисты.

Я взял паузу, чтобы ответить, глянул мельком на Юрия Алексеевича. Он сидел спокойно, чуть сутулясь от усталости, с кружкой в ладонях, и в этот момент меньше всего походил на легенду из учебника.

Рядом сидел не символ целой большой страны, не памятник, не «первый космонавт Земли», а нормальный живой мужик со своими убеждениями, устремлениями, страхами, переживаниями.

Который устал так же, как и я. Который скучал по своим. Который понимал цену профессии без всякой романтики. Который мог спокойно признать собственный эгоизм и всё равно не пожалеть о выбранной дороге.

Поэтому я согласно кивнул.

— Есть такое.

Отхлебнул чаю, посмотрел в темноту перед нами и добавил:

— Но без этого не было бы ничего.

Гагарин чуть приподнял брови, будто предлагая продолжить. И я продолжил:

— Если бы каждый раз мы сидели дома только потому, что всем так спокойнее, человечество бы далеко не ушло. Да и нельзя, наверное, решать за другого человека, какой выбор ему делать. Наши жёны понимают, с кем жизнь связывают. Может, не до конца. Да и никто это до конца не поймёт, пока сам не проживёт. Но всё равно понимают.

Я отхлебнул чаю. Он уже начал остывать, но всё ещё был тёплым.

— И потом, — сказал я, — жизнь и без того умеет складываться по-разному. У работяги на заводе, у учителя, у продавца. Риск везде свой. Просто у нас он вылезает на поверхность ярче и громче.

Гагарин слушал внимательно, без вежливого выражения на лице, с которым люди часто выжидают, когда собеседник договорит, чтобы самому вернуться к своей мысли. Нет, он именно слушал. Потом кивнул, когда я закончил.

— С этим спорить не буду. Да и если бы можно было всё повернуть назад… — он чуть пожал плечами. — Я бы всё равно сделал то же самое.

В это я поверил сразу. В этом мы с ним похожи. Я вот делаю сейчас то же, что и делал в прошлой, хоть и получил второй шанс.

— Просто иногда накатывает, — продолжил он тише. — Когда долго своих не видишь.

Я снова кивнул. Это тоже было понятно без пояснений.

— Да и вообще, — добавил он после паузы, — что-то тревожно мне в последнее время. Будто ждёшь чего-то, а чего — не знаешь.

У меня внутри неприятно шевельнулось. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы мои мысли о возможной гибели Гагарина снова вернулись. Тот роковой день всё приближался, хотя по всем признакам история идёт по другому пути. Это видно невооружённым глазом.

Я узнавал аккуратно у отца: Владимир Серёгин, который тогда летел вместе с Юрием Алексеевичем, сейчас занят на другом задании. Он далеко от нас и вряд ли его дёрнут сюда. Да и сам Гагарин занят подготовкой к полёту на Луну. А значит, была вполне реальная вероятность, что в ту, прежнюю, чужую для этой новой истории ветку он просто не попадёт.

Конечно, я ничего не сказал вслух, только отхлебнул уже почти холодный чай. Впрочем, он тут же сам и оправдал собственные мысли.

— Устал, наверное, — усмехнулся Гагарин. — Спать надо больше, а не умничать под чай.

Я тоже усмехнулся.

— Не самая плохая мысль.

— Завтра домой должны лететь, — сказал он уже обычным голосом. — Обещают передышку, если опять ничего не придумают.

— Пора бы, — ответил я. — Все уже подвыдохлись.

— Это да.

Мы ещё посидели немного молча, а потом я поднялся. И правда пора идти на боковую. День был тяжёлый, а держаться за разговор дальше уже не было смысла. Разошлись мы быстро.

Утром нас подняли на сборы к отъезду. Всё шло как обычно. Шум, гам, короткие команды, сумки. Кто-то торопливо допивает чай, кто-то уже стоит на крыльце в куртке и ждёт остальных.

Я собрался быстро, мысленно прикидывая, что, если всё пойдёт без накладок, то к вечеру уже буду дома. Катя наверняка снова сделает вид, что вовсе не считала дни до моего возвращения. Потом спросит, ел ли я нормально. Потом обязательно скажет, что выгляжу уставшим. В общем, всё как обычно у нас бывало.

До посадки оставалось совсем немного, когда одного из сопровождающих вызвали к телефону.

Он ушёл быстрым шагом, вернулся минут через пять уже с другим лицом и сразу направился к старшему группы. Тот выслушал, коротко кивнул и подозвал ещё двоих. Разговор шёл тихо, но по их выражениям я сразу понял: что-то изменилось.

Опыт — занятная штука. Чем его больше, тем быстрее начинаешь распознавать разные, порой не очень приятные вещи по одним только лицам.

Через несколько минут нас снова собрали.

Старший группы оглядел всех и сказал:

— Для товарищей Гагарина и Громова маршрут меняется. В Звёздный сегодня не летите. Поступило распоряжение следовать на Чкаловский.

У меня внутри словно что-то резко ухнуло вниз.

Чкаловский. Именно оттуда всё и началось…

Я даже не сразу услышал продолжение.

Что-то про уточнение графика, про дальнейшие указания на месте, про то, что решение принято наверху и не обсуждается. Всё это уже прошло мимо меня.

Я стоял, не двигаясь, и чувствовал, как по спине ползёт холодок, совсем не связанный с погодой.

Юрий тем временем отреагировал спокойно. Даже с лёгким кивком, будто ожидал чего-то такого и теперь, когда получил подтверждение, выдохнул.

— Вот тебе и передышка, — негромко сказал он, повернувшись ко мне.

Я заставил себя усмехнуться.

— Похоже, рано обрадовались.

— Да уж.

Он поправил сумку на плече и больше ничего не добавил.

А я смотрел на него и чувствовал, как совсем недавно обретённое спокойствие медленно, но верно трескается.

История вроде бы и правда ушла в сторону.

Но, похоже, не настолько далеко, как мне хотелось верить.