Космонавт. Том 5

Глава 17

Одними картами, фотографиями, разбором района посадки и тренировками на тренажёрах дело, конечно же, не ограничилось.

Спустя некоторое время после того, как нас познакомили с подробным планом миссии, нас начали знакомить со скафандром.

По опыту прошлой жизни я знал, что это такое, и не раз выходил работать в открытый космос. Потому я прекрасно понимал, что это не «костюм космонавта» для красоты, как любят представлять некоторые люди со стороны. Это автономная система жизнеобеспечения, которую ты несёшь на себе. Грубо говоря, мини-космический корабль, который поможет тебе прожить некоторое время.

Но всё же работал я с более поздними моделями, а с «Кречетом» мне не доводилось работать так же плотно, как это происходило сейчас.

Сам скафандр меня интересовал давно, как в этой жизни, так и в прошлой. «Кречет» — вещь серьёзная: полужёсткий, с грудной секцией из алюминиевого сплава вместо мягкого верха, с жёстко посаженным шлемом, с задним входом через люк-ранец — интегрированную часть корпуса с герметичным люком — и складным нагрудным пультом.

Система сама по себе толковая, а для выхода на Луну — очень даже. Не нужно возиться с длинной шнуровкой, лишними молниями и внешними коммуникациями, которые только и ждут случая за что-нибудь зацепиться.

В ранце за спиной уместили всю систему жизнеобеспечения: кислород, вентиляцию, связь, автоматику по давлению. В общем, всё то, без чего скафандр остаётся просто дорогой и бесполезной оболочкой.

Облачение началось с костюма водяного охлаждения и вентиляции. Это такая тонкая поддёвка с сетью трубок, чтобы человек не сварился в буквальном смысле во время работы. В дальнейшем он должен будет снимать избыточное тепло и отводить пот, пока ты сидишь в герметичной оболочке.

У нас они были белого цвета, но в будущем широкой общественности будут привычны глазу синие.

Сам по себе костюм водяного охлаждения выглядел не слишком внушительно: светлая плотно облегающая ткань, поверх которой шла сетка тонких трубок. Трубки слегка холодили кожу, но через минуту температура выровнялась — система вышла на рабочий режим. На теле он ощущался как… словно надел второй, технологичный слой кожи. Надел — и сразу понимаешь, что штука эта уже сейчас работает. Спина, грудь, бёдра, подмышки, поясница — всё плотно облеплено, всё чувствуется.

Первым ко мне подошёл техник по скафандровому оборудованию из девятьсот восемнадцатого завода. Представился он Андреем Фёдоровичем. Невысокий, крепкий с виду мужчина, с быстрыми, сноровистыми руками. Видно было, что на своём месте он давно и уже не раз помогал космонавтам одеваться. Он должен был помочь с поддёвкой, гермокольцами, замками, проверить перчаточные узлы и стыковку шлангов. В общем, проследить, чтобы нигде ничего не перекосило и не встало не на своё место. Важный и нужный этап.

Чуть в стороне стоял Валентин Степанович — инженер-испытатель. Это человек, который следит за диапазоном движений, за тем, как человек дотягивается до нужного объекта, где теряет усилие, где упирается в конструкцию, где начинается лишняя работа корпусом вместо руки.

По сути, он не лезет каждую секунду с советами, а просто смотрит, как техника работает и где возникают, скажем так, конфликты с человеком. И только после анализа они решают, что нужно переделать, изменить или подогнать.

Рядом держался Анатолий Вольфович — наш врач-физиолог из ЦПК. А вот его уже мало интересовали трубочки, соединения и работа техники в целом. Он наблюдал за мной: пульс, дыхание, перегрев, как быстро начнёт расти мышечная усталость, как повлияют на плечи и кисти рук десять, двадцать, сорок минут работы. В космосе вообще очень много вещей пытаются убить человека незаметно и без шума. Врач-физиолог как раз и нужен для того, чтобы не пропустить момент, когда «терпимо» начнёт переходить в «дальше будет хуже».

Когда закончили с поддёвкой, перешли к следующему этапу. Техник шагнул к «Кречету», раскрыл люк-ранец и жестом дал понять, что я могу заходить.

Да, именно заходить. Потому что в него залезаешь не как в обычный комбинезон. Внутреннее пространство похоже на рабочую камеру. Очень тесную и маленькую рабочую камеру.

Я встал спиной к раскрытому люку, нащупал ногами нижнюю часть, осторожно осел в жёсткий корпус и только потом по одной вывел руки в рукава.

Андрей Фёдорович направил локоть, поправил плечо, коротко сказал не торопиться с правой рукой, потому что там чаще всего стараются приложить силу и только мешают делу.

Командовал он уверенно, со знанием дела, что лишний раз подтверждало: процесс входа в скафандр для них давно такая же обыденная операция, как, например, пристыковать шланг или проверить клапан.

Это радовало и внушало уверенность. Всегда уважал профессионалов, потому что, чем сложнее техника, тем ценнее рядом тот, кто с ней «на ты».

Когда люк за спиной закрыли, некоторое время я не шевелился. Просто замер, прислушиваясь к окружающей обстановке, к себе. Привыкал к новой среде. Ну или вспоминал, если на то пошло.

Воздух внутри был сухой, подавался ровно. Внутри нет никакого ощутимого потока в лицо, как от вентилятора или кондиционера, есть лишь ощущение постоянной циркуляции воздуха. Значит, вентиляционный контур работает как надо.

Шум хоть и негромкий, но сразу как будто отделяет тебя от общего пространства, отгораживает от всех прочих звуков. Поначалу на него обращаешь внимание, но вскоре он становится частью собственного дыхания.

Кстати, лично меня он даже успокаивает. Если я его слышу и он ровный, размеренный, значит, всё идёт хорошо. А вот если где-то что-то сбивается, тогда есть повод напрячься. Думаю, это одна из первых профессиональных привычек, которые я приобрёл, когда стал готовиться к полётам в космос.

Я повернул голову, насколько это позволяло внутреннее пространство шлема, и отметил то, что и ожидал увидеть. Шлем — это не отдельный элемент скафандра на голове, он часть жёсткого корпуса. То есть голова у тебя внутри, и ты ею можешь вертеть — шея никуда не делась, но привычной свободы уже нет. Смотреть вниз и по сторонам придётся не столько шеей, как мы привыкли, сколько плечами и всем верхом корпуса.

Для орбитального выхода это одно, а вот при работе у лунного люка и с грунтом, думаю, придётся потратить чуть больше сил и времени. Хотя такое мы должны отработать ещё на земле. На то и существуют всевозможные стенды и тренировки.

Я опустил взгляд на грудь.

Нагрудный пульт, небольшой прямоугольный блок из магниевого сплава с органами управления и контроля, был в сложенном виде. На его поверхности — тактильные метки: выпуклые точки для включения вентиляции, рифлёная полоса для регулировки подачи кислорода. При необходимости его можно откинуть для работы, а затем прижать обратно, чтобы не торчал, мешая работе. Рядом с пультом шли узлы стыковки внутренних систем с ранцем.

— Начнём с рук, — проговорил Валентин Степанович.

Я постарался по привычке кивнуть, но получилось лишь слабо наклонить голову.

Началась работа. Облачиться — это цветочки, ягодки пошли сейчас.

Перчатки у «Кречета» были толстые, герметичные, с жёсткими кольцами на запястьях. Пальцы должны были двигаться, но каждое движение давалось с трудом, отчего руки могли быстро устать, если не тренировать их.

Андрей Фёдорович застегнул кольца, проверил фиксацию и отступил в сторону, а Валентин Степанович подал мне сначала простую цилиндрическую рукоятку, затем Т-образную, следом — узкую защёлку, похожую на те, что используют при работе голыми руками, а не в скафандре.

Я попробовал одно, второе, третье.

Проблемы проявились почти сразу. По датчикам на предплечьях фиксировалось усилие на сгибание пальца в 2,5–3 кг — на 30 % выше комфортного уровня. Ладонь после сжатия не оставалась в удобном рабочем положении, а стремилась частично распружиниться обратно. То есть кисть всё время тратила лишний ресурс на удержание. Хронометраж показал, что после пятнадцати минут непрерывной работы скорость манипуляций падала на 15–20 %, а пульс поднимался до 90–95 уд/мин.

На Земле ещё куда ни шло, но на Луне, где мелкая работа руками будет проходить на фоне общей усталости, давления и ограниченного обзора, это начнёт ощутимо нагружать предплечья.

Я попросил проверить не только хват, а дать мне последовательность действий. Например: открыть пульт, взяться за замок, повернуть, удержать, снова закрыть.

После нескольких повторов я обратился к ведущему конструктору по скафандровой арматуре, который до этого молча наблюдал за моими действиями:

— Кисть не проваливается, но силы постоянно расходуются на удержание. Если нагрузить мелкой работой, то мы устанем раньше.

Он не спорил. Наоборот, внимательно выслушал и подошёл ближе. Затем попросил повторить порядок действий. Я выполнил его просьбу. Он так же внимательно проследил, как я ещё раз повторяю движение, а после попросил техника подать другой макет рукоятки и сказал:

— Давайте по порядку. Что именно раздражает руку: первый дожим, удержание или обратный ход?

Правильная формулировка задачи, несомненно, помогла облечь мои ощущения и мысли в более понятную форму.

— Удержание, — ответил я. — Первый дожим ещё терпим. А дальше кисть всё время удерживает лишнее.

Он кивнул, что-то отметил у себя и велел продолжать цикл. На этом разговор с ним закончился, как и первая примерка. Но спустя некоторое время мне дали новый комплект перчаток и новые макеты рукояток.

Чуда и революции в технологиях не случилось. Это была всё та же перчатка, только доработанная. Разница заметна была невооружённым взглядом. На этот раз было более естественное исходное положение кисти, чуть более спокойный полусогнутый хват, выступы на защёлках и флажках крупнее.

Я попробовал и с ходу почувствовал разницу. Перчатки сидели как влитые: естественное положение кисти, чуть более спокойный полусогнутый хват. Силы по-прежнему уходили, куда без этого, но теперь не приходилось тратить усилия на лишние движения. Пальцы больше не «пружинили» обратно, а удерживали форму без напряжения.

— Так уже гораздо лучше, — сказал я. — Как будто сжимаешь упругую губку, а не резиновую грушу, которая всё время норовит выскользнуть.

— Прежних проблем не наблюдается? — уточнил ведущий конструктор.

— Прежних — нет.

Он коротко усмехнулся и что-то отметил на своём планшете.

Анатолий Вольфович дождался, когда в сторону отойдут техники, и приблизился ко мне, засыпав вопросами про плечи, кисти, перегрев, давал короткие команды повторить движение ещё раз или, наоборот, остановиться, когда видел, что я начинаю компенсировать технику упрямством.

При последующих тренировках вылезла ещё одна неприятная вещь — обзор и нижняя зона работы.

Когда меня подвели к макету объёма ЛК-2М, всё стало понятно без лишних объяснений с моей стороны. В жёстком корпусе, с шлемом, который часть его самого, человек иначе обозревает пространство вокруг себя.

Прямо перед собой — нормально. На уровне груди — терпимо. Ниже — уже хуже. Общая картинка собирается кусками и сильно зависит от движений всем телом: чуть подал плечо в сторону, довернул корпус, опустил взгляд, поймал край ступеньки, метку, поручень. А ещё нужно держать равновесие и не зацепить ничего вокруг. При таком раскладе уходили драгоценные минуты.

Я дважды ловил себя на одной и той же проблеме. Например, чтобы что-то найти взглядом, я тратил больше времени, чем предполагалось. Нижний поручень тоже замечал не сразу. Контейнер у колен брал порой со второй попытки. Сами по себе вещи пустяковые, но в сумме — проблема. Особенно если всё умножить на усталость, пыль, связь и время работы.

Валентин Степанович это видел и без моих слов, но я всё равно проговорил, потому что так быстрее и я буду уверен, что меня услышали.

— Вы предлагаете скафандр переделывать? — недовольно проворчал Валентин Степанович, когда я озвучил свои наблюдения. Его настроение можно было понять. Времени и ресурсов на переделку уйдёт не просто много, а очень много.

— Вовсе нет, — спокойно проговорил я и решил предложить небольшое изменение, которое, на мой взгляд, может помочь нам в дальнейшем. — Я предлагаю немного подправить среду, в которой придётся работать. Если человек в жёстком корпусе плохо видит нижнюю зону взглядом, важные вещи у люка и на лестнице должны считываться рукой и отличаться по форме.

— Что именно? — он подошёл вплотную и посмотрел туда же, куда смотрел и я.

— Например, концы поручней, защёлки или нижние крепления. Всё, за что человек хватается не в идеальных условиях.

Анатолий Вольфович, до этого молча наблюдавший, вмешался:

— Пульс вырос на 15 %, давление стабильное, — отметил он, — но внимание рассеивается: на третий поиск поручня он потратил в два раза больше времени.

Валентин Степанович кивнул.

— Значит, тактильные метки работают, — кивнул он. — Но нужно добавить звуковые сигналы для критических точек. Чтобы не тратить силы на поиск.

К следующему разу эту недоработку уже устранили. Концы поручней сделали разными по форме. Где-то добавили кольцевую насечку, где-то плоский срез, где-то «грибок». На нескольких замках изменили форму флажков. На нижних креплениях появились рельефные ориентиры. То есть теперь не нужно было каждый раз искать глазами необходимый элемент, можно было выполнить часть работ, опираясь на память.

Когда основные проблемы были устранены, осталась лишь одна, с которой до сих пор ничего не могли поделать, — лунная пыль.

Кстати, вот здесь выяснилось, что мой доклад о лунной пыли не остался незамеченным. Специально под это дело оборудовали площадку, куда свезли пыль из шахт, максимально похожую на лунную.

Испытания проводились в течение четырёх-шести часов — типичная длительность выхода на поверхность. Мы знали уже, куда смотреть, поэтому обращали внимание на конкретные зоны риска. Такие, как ботинки, нижние сочленения, гофры, кромки. В общем, на всё, что первым собирает на себя пыль, которую мы потом потащим внутрь.

После первых прогонов стало видно то, чего я, в общем, и ждал: сухая мелкая дрянь цеплялась ко всему подряд. Если не знать нюансов, то может показаться, что это ерунда, но на деле пыль лезет в уплотнения, в механизмы, в помещение, в лицо человеку. Да куда угодно.

Я знал, что на «Аполлоне» лунная пыль именно так и вела себя. Она оседала на тканях, царапала визоры и уплотнения, забивала механизмы, лезла в кабину и раздражала глаза и дыхательные пути астронавтов.

Простое очищение щёткой по чувствительным зонам не принесёт результатов, потому что такую пыль можно только размазать по уплотнению или стеклу.

Я присел у нижней части скафандра, провёл пальцем по осевшему налёту и позвал Валентина Степановича и Андрея Фёдоровича. Один должен был понять то, о чём я собираюсь сказать, а второй — увидеть, где это будет мешать в реальной сборке и обслуживании.

— Нужно сделать съёмные части вот здесь и здесь, — сказал я, показывая на ботинок и голень. — Не части скафандра, а заранее выделить зоны, которые примут удар на себя. Что-то вроде пыльников или наружных чехлов. Накладки на нижние гофры. А ещё неплохо бы придумать очистку у люка.

Как и ожидалось, Валентин Степанович сразу понял, о чём речь.

— Чтобы человек не тащился с этим добром прямо в кабину?

— Именно. И по уплотнениям щёткой, чтобы не возить. Нужно что-то такое, чтобы сбивать пыль вниз и в сторону, на расходные поверхности, а не по кольцам и стеклу.

Он немного помолчал, а потом уточнил:

— У люка экран нужен?

— Думаю, да. Хотя бы самый простой. Чтобы пыль не летела обратно под ноги и внутрь.

Пыльники изготовили за двое суток в экспериментальной мастерской ЦПК. Через несколько дней они доставили первый комплект доработок. Съёмные пыльники на ботинки и голени с быстросъёмными замками типа «карабин», наружные чехлы на гофры и нижние сочленения скафандра, выполненные из ткани с водоотталкивающим и пылеотталкивающим покрытием, жёсткую щётку и простой брезентовый экран-рукав в зоне входа, чтобы сбиваемая пыль оседала в выделенном секторе.

По сути это ещё не был порт стыковки скафандра к корпусу или отдельная камера, но что-то отдалённо похожее. Именно такую задневходную схему НАСА позже и будет рассматривать как способ борьбы с лунной пылью.

Смысл стыковочного порта для скафандра, который будет встроен в корпус корабля, ровера или лунного модуля, заключался в том, что сам скафандр останется закреплён снаружи гермообъёма, а человек изнутри корабля сможет открыть задний люк скафандра, залезть в него, закрыть люк и уже потом отстыковаться наружу.

Проще говоря, сам скафандр не заносят в кабину. Человек будет входить в скафандр прямо через стенку корабля. Позже НАСА опишет стыковочный порт для скафандра как систему, при которой он пристыкован к транспортному средству и остаётся снаружи, а экипаж получает доступ к нему изнутри.

Доработанные скафандры прошли полный цикл испытаний на макете ЛК-2М, включая имитацию лунной гравитации — одной шестой от земного ускорения свободного падения. Экипаж провёл три тренировки подряд в новых условиях, и все проблемы были устранены или минимизированы.

Само испытание проходило следующим образом. Нас одели в «Кречеты», проверили герметичность, подключили к системе мониторинга. Подвесная система с противовесами компенсировала пять шестых веса скафандра и тела — так достигалась имитация лунной гравитации. В зале приглушили свет, включили имитатор лунного освещения: холодный, резкий свет без теней, чтобы проверить видимость в шлеме.

Мы вышли на площадку, покрытую серым сыпучим материалом — той самой «лунной пылью» из шахт. Под ногами она хрустела и поднималась мелкими облаками при каждом шаге.

— Старт хронометража, — раздался голос Валентина Степановича в наушниках. — Время работы: 4 часа 20 минут. Задача: отработать цикл выхода, сбора образцов, установки научного оборудования и возвращения в модуль.

Я сделал первый шаг. Ощущение было непривычным. Вес скафандра почти не изменился, но из-за имитации лунной гравитации я словно плыл над поверхностью. Шаг стал шире, а движения — плавнее.

Первым делом проверил тактильные ориентиры. Поручень у люка рельефный, с кольцевой насечкой. На ощупь нашёл его сразу, без поиска глазами. Защёлка на контейнере в виде «грибка». Пальцы сами легли в выемку, поворот — и крышка открылась. Нижние крепления с плоским срезом легко нащупались, даже когда я смотрел в сторону.

Юрий Алексеевич тем временем отрабатывал сбор образцов. Он наклонился, взял совком с длинной ручкой и фиксирующим замком грунт, пересыпал в герметичный контейнер с защёлкой-грибком.

Я вместе с остальными проследил за его движениями. Корпус поворачивался плавно, без рывков, а кисти работали уверенно, следовательно, перчатки больше не «пружинили».

Через два часа мы перешли к работе с оборудованием. Нужно было установить сейсмодатчик и развернуть антенну.

Сейсмодатчик крепился на трёх ножках. Каждая имела свой профиль: одна — с насечкой, другая — плоская, третья — с выступом. Даже в перчатках я безошибочно находил нужную точку крепления.

Антенна раскладывалась в несколько этапов. На каждом флажке был установлен тактильный маркер. Поворот, щелчок, фиксация. Всё делалось на ощупь, без визуального контроля.

Анатолий Вольфович следил за показателями через датчики, встроенные в костюм водяного охлаждения и закреплённые на предплечьях, и время от времени комментировал:

— Пульс держится в пределах 85–90 уд/мин — на 15 % ниже, чем на предыдущих тестах. Температура тела не выходит за пределы нормы. Датчики фиксируют стабильную работу сердечно-сосудистой системы, без признаков перегрузки.

Из того, что я лично заметил, время на выполнение операций сократилось на 20–25 %.

В конце испытания мы вернулись к модулю. Юрий Алексеевич первым подошёл к люку. Он провёл щёткой по гофрам, сбил пыль в рукав экрана, затем аккуратно зашёл внутрь. Я повторил его действия.

— Герметизация, — доложил я.

— Давление в норме, — подтвердил техник.

Валентин Степанович подошёл к нам, когда мы уже сняли шлемы.

— Ну что, — улыбнулся он, — с этим можно работать. Считай, готово всё.

Я кивнул. Полностью от пыли мы не избавились, но её стало в разы меньше. А это, я считаю, уже победа, потому что у люка не было прежней серой каши, и на соединениях и креплениях её тоже было меньше, а на тыльной стороне перчаток оставалось лишь лёгкое напыление, без липкого слоя, как раньше.

— Следующий этап — испытания в барокамере, — сказал Королёв, вошедший в зал в конце тренировки. Он остановился, окинул нас взглядом и добавил: — Молодцы. С таким результатом можно идти дальше. Нужно проверить работу систем при перепадах давления и имитации вакуума. Главное — не сбавлять темп. До старта осталось мало времени.

Мы с Юрием Алексеевичем переглянулись и незаметно для остальных вздохнули. Впереди было ещё много работы.

Домой я возвращался поздно. Спасибо Кате, она хорошо чувствовала моё состояние без всяких объяснений. Поначалу она ещё пыталась с порога угадывать по лицу, как прошёл день, потом перестала и выработала эффективную модель поведения. Сначала она накрывала на стол, потом давала мне время немного отмолчаться и переключиться, а уже после приступала к расспросам.

Димка за это время подрос. Уже увереннее держал голову, смотрел осмысленнее с каждым днём, тянулся руками к лицу и улыбался. Когда я брал его после очередного тяжёлого дня, это ощущалось особенно остро.

Наверное, именно в эти дни я окончательно перестал воспринимать всю подготовку как что-то отвлечённое. До этого была просто программа и цель. Работа, одним словом. И возможная цена, которую я заплачу за это, меня хоть и волновала, но не в первую очередь.

Теперь же я понял, что не хочу, чтобы финал моей прошлой жизни повторился. Мне мало просто долететь до Луны. Мне нужно оттуда вернуться во что бы то ни стало.