Космонавт. Том 5

Глава 19

Ни по дороге, ни в самом ЕККП подробностей мы по-прежнему не дождались. Нас сопроводили на нужный этаж, велели подождать и исчезли за дверями кабинета так же стремительно, как и появились.

Комната, в которой мы оказались, была самой обычной, с минимумом мебели. Здесь был стол, несколько стульев, графин с водой и рядом с ним три гранёных стакана. Вот и всё роскошество.

На подоконнике стояла тяжёлая стеклянная пепельница, от которой разило застарелым табаком и гарью, хотя она была пуста.

За окном к этому моменту уже стемнело, и в нём отражались мы сами — трое мужчин с напряжёнными лицами, которых дёрнули на ночь глядя в Москву и до сих пор не удосужились толком посвятить в происходящее.

Мы расселись за столом и принялись ждать. Юрий Алексеевич сел с краю, сцепив руки в замок. По его лицу было видно, что он приготовился к плохим новостям. Правда, пока сам не понимает, к каким именно.

Да и нас с Борисом Валентиновичем нельзя было назвать расслабленными. Волынов сначала постоял у двери, потом прошёлся по комнате, остановился у окна и снова вернулся к двери.

Я же сел за стол, опёрся локтями о колени и начал думать. Получалось не очень.

В голове один за другим крутились различные варианты происходящего. Но, чем дольше тянулось ожидание, тем более невероятные и абсурдные теории рождало моё воображение.

— Есть мысли? — спросил я у Гагарина, когда мой собственный мозг завёл меня в такие дебри, что ну его нафиг.

Он поднял на меня взгляд.

— Есть, — кивнул он. — Но пользы от них пока никакой.

— Аналогично, — проговорил я, наблюдая за Волыновым, который что-то высматривал в приоткрытую дверь.

— Если нас троих выдернули сюда вечером и держат в отдельном кабинете, ничего не объясняя, значит, дело серьёзное, — продолжил Гагарин. — Остальное сейчас…

Волынов, стоявший у двери, негромко проговорил, перебив Юрия Алексеевича:

— По коридору врачи ходят.

Я повернул к нему голову.

— Много?

— Ага. Уже третий раз прошли. И лица у всех серьёзные.

От этих слов на душе стало муторно.

Нет, врачи в нашей жизни давно были неотъемлемой частью. Но обычно всё шло по плану. Мы знали, что нас ждут осмотры, контроль, анализы, комиссия. Но об этом нам сообщалось заранее. Здесь же всё было иначе.

Минут через десять ожидания дверь наконец открылась, и внутрь вошёл мой отец. И по одному его виду я понял, что дело дрянь.

Он был собран, как обычно. Это меня не удивляло. Но вот его попытки держать лицо слишком уж безэмоциональным и отстранённым наводили на неприятные мысли. Он вёл себя так, как ведёт себя обычно человек, который всеми силами пытается что-то скрыть, но из-за сильного внутреннего волнения не справляется с этим.

— Пойдёмте, — коротко сказал он нам. — Вас ждут.

Мы поднялись без слов и вышли в коридор.

Идти было недалеко. Но и этой короткой прогулки хватило, чтобы окончательно убедиться, что нас ждут очень неприятные новости, о которых уже известно, кажется, всем, кроме нас.

В коридоре было тихо. Несколько человек, мимо которых мы прошли, замолкали при нашем приближении или слишком уж старательно делали вид, что заняты своими делами или разговорами. Один знакомый медик, с которым я ещё утром здоровался и нормально общался, сейчас предпочёл смотреть куда угодно, но только не на нас.

Отец открыл дверь в одну из закрытых комнат для совещаний.

Когда мы вошли, я быстро окинул взглядом тех, кто сидел за столом. Ага. Королёв, Анатолий Вольфович и ещё двое врачей, один из которых был мне знаком по прошлым комиссиям.

Ещё здесь присутствовал подтянутый человек в летах и в очках с погонами полковника медицинской службы.

Свободных стульев напротив их стола стояло три. Видимо, для нас.

— Присаживайтесь, товарищи, — проговорил полковник.

Мы сели.

Несколько секунд в комнате молчали. Королёв смотрел в стол. Отец обошёл стол и занял своё место. В отличие от остальных, он смотрел только на меня.

Анатолий Вольфович нервно переложил ручку с одного края блокнота на другой и снова взял её в руку.

— Товарищи, — начал полковник медицинской службы, глядя в бумаги перед собой, — по результатам последнего цикла медицинских исследований получены данные, которые ставят под серьёзное сомнение допуск одного из членов основного экипажа к дальнейшей подготовке и полёту.

По глазам отца я уже понял, о ком речь. Да и немного извиняющийся взгляд Анатолия Вольфовича, которым он одарил меня, подтвердил мои догадки.

— Речь идёт о капитане Громове, — продолжил полковник и посмотрел на меня.

Юрий Алексеевич чуть повернул голову в мою сторону. Борис Валентинович не шелохнулся, но сжал в кулак ладонь, которая до этого расслабленно лежала на колене.

А вот я не дёрнулся и даже удивления не изобразил. К чему-то такому я подсознательно был готов. Слишком уж спокойно всё было в последние месяцы. Да и наш последний разговор с Ершовым не выветрился из памяти. А ещё пока ждал, этот вариант тоже приходил мне в голову. Поэтому сейчас я просто сидел и ждал, что скажут дальше.

— В последних анализах крови, — продолжил полковник, — выявлена картина, характерная для острого воспалительного процесса. Выраженный лейкоцитоз, ускоренная РОЭ, изменения лейкоцитарной формулы. В сочетании это может говорить о скрытом инфекционном очаге или ином состоянии, несовместимом с полётом в космос и уж тем паче на Луну.

Значит, вот как они решили действовать? Зашли со стороны медицины и пытаются срезать меня или весь экипаж под таким предлогом? Почему-то я ни капли не сомневался, что эта внезапная история с якобы болезнью — дело рук тех, за кем охотится Ершов.

— Товарищ полковник медицинской службы, разрешите обратиться? — сказал я, не желая молча уступать своё место и отказываться от мечты.

Он поднял на меня глаза и кивнул.

— Говорите.

— С выводом не согласен.

Слева от меня коротко выдохнул Гагарин.

— На каком основании? — спросил полковник.

— На том основании, что у нас здесь не курорт и не вольница, — ответил я. — Нас постоянно проверяют. В том числе и кровь берут на анализы. Повторяю, регулярно. Если бы у меня шёл острый воспалительный процесс, это должны были выявить раньше. В позавчерашнем анализе перед контрольным блоком всё было в норме. А теперь вдруг такие показатели? Как-то это слишком внезапно, не находите? И ещё: кто проводил исследование? По какой методике?

Второй врач, подполковник медицинской службы, крякнул и чуть подался вперёд. Он снял очки, неспешно протёр их и вернул на нос.

— Не обязательно. Некоторые очаги могут протекать скрыто.

Говорил он размеренно, неторопливо, едва заметно пожав плечами. Так, будто сам не сильно верит своим словам.

Полковник чуть нахмурился.

— Капитан Громов, — вновь заговорил он, — это не предмет для эмоциональной дискуссии. Речь идёт о медицинских показателях.

— Виноват, товарищ полковник, но и я говорю не про эмоции. Я говорю про сам вывод. С ним я не согласен. Я знаю свой организм, — спокойно продолжил я, не повышая голоса, — и с ним сейчас всё в порядке. У меня нет ни температуры, ни слабости, ни чего-либо ещё. Более того, никогда прежде я себя настолько хорошо не чувствовал. Проще говоря, если бы у меня шёл острый воспалительный процесс, я бы это заметил.

В комнате повисла напряжённая тишина. Я видел по лицам присутствующих, что и они сомневаются, но протоколы и свод правил, которым нужно следовать, предписывают иное. Вот и получается то, что получается.

Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.

— Что вы предлагаете? — спросил он, жестом показывая мне, чтобы я не вмешивался. — Повторную проверку или немедленное отстранение?

Полковник с некоторым облегчением выдохнул и перелистнул лист.

— С такими показателями мы не имеем права закрыть глаза на риск. Сейчас вопрос стоит лишь о временном приостановлении допуска до выяснения причин.

— Временном? — переспросил Юрий Алексеевич. — И как долго?

Сказал он это тихо, без ярко выраженной интонации, но по комнате будто сквозняк прошёлся.

— Да, — подтвердил полковник. — До повторного обследования.

— А если всё подтвердится? — уточнил Волынов.

Полковник помолчал, а потом посмотрел уже не на Бориса Валентиновича, а почему-то на отца. Потом опустил взгляд на бумаги.

— Тогда придётся принимать кадровое решение.

Смысл сказанного дошёл не сразу. Но потом…

Если всё получится, то меня снимут не на пару дней, якобы долечиваться. Это может сильно затянуться. И тогда посыплется всё: график, экипаж, старт. Всё, что мы так долго и упорно тащили на себе, отправится псу под хвост.

Отец, видимо, подумал о том же самом. Потому что, когда он заговорил, голос его звучал жёстко и бескомпромиссно.

— Повторные анализы будут взяты немедленно, — сказал он. — В двух лабораториях. Параллельно.

— Это само собой, — с готовностью кивнул полковник.

— И до получения повторных данных, — продолжил отец, — никаких окончательных выводов по экипажу сделано не будет.

Полковник поднял на него глаза.

— Василий Игнатьевич, вопрос допуска решает комиссия, — проговорил полковник, но уже менее уверенно.

Отец выдержал паузу, давая понять, что он ещё не закончил.

— И мы — часть этой комиссии, — твёрдо произнёс он. — Предлагаю оформить запрос на срочную повторную проверку в двух независимых лабораториях. С копией результатов — в мой кабинет и на стол Сергею Павловичу.

Королёв кивнул:

— Поддерживаю. И прошу зафиксировать это решение протоколом. Анатолий Вольфович, подготовьте документ.

Анатолий Вольфович нервно поправил ворот рубашки и впервые за всё это время вмешался в разговор.

— Хочу добавить, что по текущему наблюдению за последние недели в состоянии капитана Громова не выявлено никаких отклонений. Нагрузки переносил штатно. Температурных реакций не было. Жалоб не предъявлял. Думаю, Василий Игнатьевич прав. Не стоит спешить с выводами и принимать поспешных решений. Возможно, это всего лишь ошибка. Такое случается… иногда.

Ну наконец-то хоть кто-то, кроме меня, сказал вслух очевидное. Если бы что-то было, то оно выявилось бы раньше, а не из ниоткуда в последний момент. Особенно когда за нашим здоровьем следят почти ежедневно.

Королёв кивнул и посмотрел на медиков по очереди.

— Значит, решено. К повторной проверке следует приступить немедленно. У нас нет времени на раскачку.

Возражать никто не стал. Да и спорить, кажется, уже было бесполезно. Все прекрасно понимали, что сейчас не стоит вопрос, кто кому верит. И даже не во мне дело. Сейчас важно было сохранить саму миссию и не сорвать график.

Нас попросили выйти и снова подождать.

Мы молча поднялись и вернулись в коридор. Некоторое время никто ничего не говорил. Потом Юрий Алексеевич повернулся ко мне.

— Как ты? — спросил он.

Я провёл ладонью по лицу.

— Нормально. Но если коротко, то мне это очень не нравится.

— Не тебе одному, — отозвался Волынов.

— А если серьёзно, — добавил я, — не верю я, что у меня действительно обнаружили какие-то отклонения от нормы.

Юрий Алексеевич кивнул.

— Я тоже.

— Когда брали кровь в последний раз? — после недолгого раздумья спросил Волынов.

— Позавчера утром. После контрольного блока. До завтрака.

— А кто брал?

— Медсестра из нашей группы. Светленькая с короткой стрижкой… — Я нахмурился, припоминая детали. — Нет, подожди. Брала она, а пробирки потом забрал не наш лаборант. Другой какой-то. Молодой парень. Из новых. Раньше я его не видел.

Юрий Алексеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Уверен?

— В том, что видел его впервые, — да. А вот лицо сейчас не вспомню. Тогда и внимания не обратил. И что странно, обычно наши сами забирают образцы. А тут — незнакомец.

— Интересно, — протянул Волынов. — У меня никаких новичков не было. Все наши.

Юрий Алексеевич переглянулся с Волыновым.

— Проверим этот момент, — тихо сказал Гагарин. — Борис Валентинович, уточни у медслужбы, кто был дежурным лаборантом позавчера. И пусть покажут журнал регистрации проб.

Я хотел было ответить, но в этот момент дверь в конце коридора открылась, и мимо нас быстрым, размашистым шагом прошёл Ершов. Только кивнул на ходу, коротко бросив:

— Здравствуйте, товарищи.

Мы молча проводили его взглядом, пока он не скрылся за дверями кабинета, из которого мы недавно вышли.

— Что-то он хмур и невесел, — хмыкнул Волынов.

— Угу, — поддержал его я. — Обычно он останавливается и хотя бы парой фраз обмениваемся.

Юрий Алексеевич промолчал, но согласно кивнул.

Ждать в коридоре пришлось недолго. Вскоре нас по одному начали уводить на повторные анализы. Сначала меня, потом остальных.

Кровь брали в лабораторном блоке при ЕККП, куда в обычные дни нас не водили. Место само по себе было не особенно примечательное. Стандартные светлые стены, запах спирта, какие-то ящики с реактивами, металлические шкафы и сонный персонал в белых халатах, который вызвали на работу так же, как и нас, — неожиданно.

Сама процедура забора крови заняла немного времени. А вот на вопросы времени ушло прилично. Спрашивали всё о том же: каково самочувствие, как обстоят дела с аппетитом, сном. Есть ли слабость, была ли температура, на что жалуюсь.

Потом перешли к более специфическим вопросам: после какой нагрузки впервые заметили дискомфорт? Проводили ли самоконтроль давления в последние дни? Какие медикаменты принимали за последнюю неделю?

Я отвечал на автомате, потому что за последние почти два года всё это проходил десятки раз, если не сотни.

После забора крови домой нас не отпустили. Обратно в кабинет тоже не повели. Сопроводили в другую комнату и велели ждать. Потом снова вызвали. Потом опять оставили в покое.

Так прошло ещё часа два.

Никаких окончательных результатов нам так и не сообщили. Сказали только, что проверка идёт и до утра никаких ответов не будет.

Домой мы вернулись под утро. Я почти не спал, а потом снова поехал работать, потому что отменять тренировки команды не было.

Но на следующий день я поймал странное ощущение, которое позже только усилилось.

Нас вроде бы не сняли с подготовки. Прямым текстом никто не говорил, мол, всё, товарищи, отдыхайте, дальше не ваш профиль.

Наоборот, формально всё оставалось как прежде. Основной экипаж — мы. Дублёры — экипаж Леонова. Интервью, съёмки, согласованные выходы к прессе — тоже шли в прежнем режиме. Всё выглядело так, будто мы всё ещё основной экипаж, который готовят к полёту на Луну.

Но в самой работе что-то неуловимо изменилось.

Сначала я списал это на усталость и нервотрёпку после комиссии. Потом на совпадение. Потом понял, что совпадений слишком много.

Если раньше нас гоняли по основному профилю жёстко и без скидок на какие бы то ни было обстоятельства, то теперь в ряде мест начинали вежливо оттирать в сторону.

То один блок «временно» отдавали дублёрам. То говорили, что сегодня они отрабатывают отдельно, а нам лучше заняться другим участком. То на площадке уже крутился второй состав, и инструкторы явно уделяли им больше внимания, чем положено по обычному распорядку.

На бумаге всё оставалось так, как прежде. Но на деле всё складывалось иным образом, не так однозначно.

Через день стало ещё хуже.

На одном из прогонов я увидел, что Леонов со своим экипажем начал работать по той же программе, которую составили чётко под нас и до этого дня дублёров к ней не допускали. Смутило ещё и то, что наличествовала спешка. Было видно, что все вокруг торопятся, суетятся, будто стараются успеть отработать то, над чем мы трудились почти год.

Позже мы стали подмечать и другие странности, но от начальства по-прежнему никаких новых приказов не поступало. Официально мы числились основным экипажем.

С результатами повторных анализов тоже тянули. Нас не отстраняли по медицине, но и ясности не давали. А параллельно дублёров начинали гонять всё плотнее. И чем дальше, тем сложнее было делать вид, будто я не понимаю, к чему всё идёт.

Юрий Алексеевич это тоже видел. Но до поры до времени молчал. По крайней мере, со мной он это не обсуждал. А спустя ещё несколько дней сам подошёл ко мне после тренировки.

Мы тогда вышли из ангара последними. Народ уже разошёлся, и поблизости никого не было. Гагарин остановился у двери, подождал, пока я подойду ближе, и только после этого заговорил.

— Накануне у меня состоялся разговор с Керимовым, — сказал он без всякого вступления.

Я выжидающе посмотрел на него.

— И?

Юрий Алексеевич чуть помолчал.

— Он дал добро, чтобы внимание временно переключили на дублёров. Вот и всё объяснение странностям, которые происходят в последнее время.

— Временно? — уточнил я, ощущая, как глухое раздражение, которое я сдерживал все эти дни, рвётся наружу.

— Официально — да. Неофициально… — он качнул головой. — Неофициально их начали готовить уже всерьёз. Чтобы не сорвать сроки, если что.

Медленно сцедив воздух, я посмотрел на узкую полоску горизонта.

— Но нас при этом не сняли.

— Нет, — ответил он. — На бумаге всё как было, так и осталось. Для прессы, для телевизионщиков, для всех остальных мы по-прежнему основной экипаж. Но в рабочем порядке начали страховаться.

Слева от нас зашуршал гравий. Я повернулся на звук и некоторое время молчал. Мимо нас прошли два техника, тащивших куда-то ящик с аппаратурой. Один что-то сказал, второй засмеялся. Самая обычная, мирная картинка. И на её фоне всё происходящее особенно бесило.

— Прекрасно, — сказал я наконец. — То есть нас пока ещё не списали официально. Просто начали потихоньку оттирать.

Юрий Алексеевич ответил не сразу. Взял паузу на обдумывание. Потом тихо проговорил:

— Как бы там ни было дальше, но я подумал, что ты должен это знать.

— И правильно сделал. Спасибо, — ответил я. — Волынову тоже нужно сообщить.

Он кивнул.

— Само собой.

На его лице мелькнуло что-то похожее на тень улыбки.

После этого разговора я больше не стал откладывать разговор с отцом. Если уж дело дошло до того, что даже Юрий Алексеевич почти принял тот факт, что мы никуда не полетим, то дело точно пахнет керосином.

Отец в такие часы обычно находился у себя в ЕККП, поэтому туда я и направился. Добрался быстро, на проходной тоже никаких проблем не возникло, поэтому я поспешил сразу к кабинету отца.

Шёл я быстро, отмечая, как с каждым шагом всё сильнее внутри разгорается злость. Дело было не только в том, что все наши старания могут накрыться или уже накрылись медным тазом.

Меня злила сама ситуация. Злило, что с нами обращаются, будто мы не опытные космонавты, а дети малые. Недомолвки, утаивание информации, игры в «вы всё неправильно поняли» — это не методы работы в серьёзной программе. Мы готовимся к полёту на Луну, а не куличики лепим. Тьфу.

Если уж они решили перестраховаться и начали заменять нас дублёрами, то пусть хотя бы объяснят всё как есть. Мы не мальчики, чтобы нас водить хороводами вокруг ёлки и кормить полуправдой, а взрослые люди и готовы к любой правде.

Дверь в кабинет отца я открыл после стука и короткого: «Войдите». Шагнув, я на пару мгновений остановился на пороге. Потому что отец оказался не один в кабинете, как я думал.

Помимо него там собрались Глушко, Королёв, Керимов и Ершов. И выглядели они так, будто кого-то ждали. Так и сидели, выжидающе глядя на дверь.

Ершов, сидевший у края стола, увидел меня первым. И, к моему полному изумлению, широко улыбнулся. По-настоящему, а не уголком рта, как обычно.

Потом он протянул руку ладонью вверх.

Остальные с кислыми лицами положили ему на ладонь по рублю.

— Я же говорил, что придёт разбираться сразу, как только ему сообщат, — проговорил Ершов с явным удовольствием и убрал деньги в карман.

Я перевёл взгляд с него на отца, потом на Королёва, потом снова на Ершова.

— Простите, но что здесь происходит? — спросил я, позабыв от неожиданности и поздороваться, и обращение по уставу.

Ершов оттолкнулся от стола, подошёл ко мне и, продолжая улыбаться, хлопнул по плечу.

— Операция, Сергей, — сказал он. — Идёт операция.

Я молча смотрел на него, не понимая, как реагировать на всё это.

— О деталях которой знает очень узкий круг лиц, — продолжил он. — А точнее, о ней знают только те, кто находится в этом кабинете. И сам Генеральный секретарь. С его одобрения вся эта музыка и играет.

Медленно, всё ещё не до конца осмыслив услышанное, я перевёл взгляд на отца.

— То есть?..

Ответил мне Керимов.

— То и есть, капитан, — сказал он. — Мы сознательно дали дублёрам больше работы и позволили всем остальным поверить, что основной экипаж могут сдвинуть. Нужно было посмотреть, кто и как начнёт шевелиться.

Я нахмурился.

— А почему тогда остальным членам нашего экипажа ничего не сказали?

— Потому что они слишком прямолинейны, — спокойно ответил Керимов. — Они бы не сыграли те эмоции, которые нужны были нам, достаточно правдоподобно. А вот за вас, молодой человек, товарищ подполковник госбезопасности Ершов поручился. Сказал, что вы справитесь и вам можно доверить некоторые нюансы дела.

Вот, значит, как. Я покосился на Ершова. Тот поймал мой взгляд и едва заметно развёл руками, мол, как-то так.

— Более того, — продолжил Керимов, — он сказал, что вы вполне можете оказаться полезны. И помочь нам в нашем деле.

Я выпрямился, вспомнив наконец об уставных взаимоотношениях.

— Рад стараться, товарищ генерал-лейтенант.

Глушко коротко хмыкнул себе под нос. Королёв, кажется, тоже с трудом сдержал улыбку.

А вот Ершов, напротив, не сдерживался. Он потёр ладони, хлопнул в них и энергично прошёлся по кабинету. Это я отметил про себя отдельно. Нетипичное поведение Ершова меня здорово сбивало с толку.

Обычно по нему сложно было понять, что он думает и чувствует. Порой в камне было больше жизни, чем в его лице. А тут он прямо фонтанировал различными эмоциями и энергией.

Наконец он остановился, резко обернулся ко мне и сказал:

— Вот и славненько. Тогда собирайся и будь готов выехать через два дня. Остальным мы тоже сообщим.

Я поборол в себе удивление и осторожно спросил:

— Могу я полюбопытствовать, товарищ подполковник, куда именно?

Но ответил мне Королёв.

— На Байконур, Сергей, — сказал он с улыбкой. — Пора.