Космонавт. Том 5

Глава 24

Москва.

В тот самый час, когда вся страна, затаив дыхание, ждала голоса с Луны, в Москве проходила совсем другая работа. Здесь не было ни аплодисментов, ни репортёров, ни красивых слов о подвиге. Но она была очень важна для всей страны.

Александр Арнольдович Ершов не любил совпадения. Слишком хорошо он знал, что часто за ними прячется чья-то воля и чей-то расчётливый ум.

Поэтому, когда первый срыв старта произошёл ровно так, как он и предполагал, он не испытал ни радости, ни злорадства. Только короткое удовлетворение человека, который верно рассчитал направление удара. А затем он начал действовать. Теперь нужно было нанести ответный удар.

Первых исполнителей взяли быстро. Дальше пошло легче: кто-то из них дрогнул на первом же допросе, кто-то — на втором. У парочки дома в тайнике нашлись деньги, которые на его жалованье скопить было нельзя даже при очень бережливых расходах.

Генерала Филинова, которого за глаза давно уже прозвали Филином, тихо и без шума взяли ещё ночью. Он сперва пытался держать лицо, но потом заговорил. Хотя и тогда он пытался юлить, но Ершову и этого было достаточно, чтобы получить полную картину событий.

К утру на стол Ершову легла папка с именем, которое в иных обстоятельствах произносили вполголоса, с уважением и осторожностью. Константин Павлович Тареев. Секретарь ЦК. Один из тех людей, кто привык входить без стука практически в любые кабинеты. Он был из приближённых к самым верхам правления страной.

Ершов пролистал папку, закрыл её и некоторое время просто сидел, глядя в окно.

Потом поднялся, поправил пиджак и сказал:

— Поехали.

К тому времени, когда на Земле готовились к лунной конференции и связисты проверяли каналы связи, Тареев уже понял, что почва уходит у него из-под ног.

Впрочем, такие люди, как он, чувствуют подобные вещи раньше других, потому что привыкли жить в мире намёков, полуулыбок и внезапно меняющейся атмосферы, которая незримо витает в воздухе.

Из служебного здания он вышел не через главный подъезд, а через боковой, ведущий к внутреннему двору и ведомственному гаражу. Двигался он быстро, но старательно изображал на лице спокойствие.

Пальто на нём сидело безупречно, шляпа тоже. Лицо было немного бледным, но на людях оно и раньше особой румяностью не отличалось. Со стороны вполне можно было подумать, что высокопоставленный товарищ Тареев просто спешит по неотложным государственным делам.

У гаража уже стояла неприметная тёмная «Волга». Возле неё переминался с ноги на ногу водитель — не его штатный, другой.

Тареев обменялся с водителем парой коротких фраз, быстро огляделся и вместо того, чтобы сесть на заднее сиденье, шагнул к багажнику.

Ершов, наблюдавший за этой сценой со стороны, мрачно усмехнулся.

Ну надо же, человек, который полжизни разыгрывал из себя важного государственного деятеля, замысливший госпереворот, в решающую минуту полез прятаться в багажник. Очень ироничная деталь, которая многое говорит о нём как о человеке.

— Дела, — тихо сказал Ершов, стоя в тени арки и наблюдая за всем этим со стороны. — Какая, оказывается, гибкая политическая позиция.

Рядом с ним негромко фыркнул один из его подчинённых.

— Работаем? — так же тихо спросил он.

— Работаем.

Машину выпустили со двора практически без задержки. На первом посту её пропустили. На втором — тоже. А вот на третьем, уже перед выездом за пределы охраняемой зоны, шлагбаум не поднялся.

Водитель высунулся в окно, сказал что-то с раздражением человека, привыкшего возить больших начальников. Дежурный постовой флегматично выслушал его, но вместо ответа сделал знак открыть багажник.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился водитель. — У меня спецпропуск!

— Багажник, — повторил постовой.

В этот момент к машине приблизился и Ершов. Он шёл медленно, без спешки, как кот, который знает, что мышка уже никуда не денется. Лапу протяни — и она его.

Водитель, увидев его, сразу как-то осунулся и побледнел.

— Открывайте, — сухо скомандовал Ершов.

Тот машинально дёрнул рычаг.

Крышка багажника поднялась.

Внутри, между серым пледом, двумя вещевыми сумками и запасным колесом, скорчившись самым недостойным образом, лежал Константин Павлович Тареев.

Некоторое время все молчали.

Потом Ершов чуть склонил голову набок и проговорил с вежливым, почти светским удивлением:

— Константин Павлович… А я-то думал, вы человек большого государственного масштаба. А оказывается, ваш масштаб в багажник вполне ладно помещается.

Тареев медленно выпрямился. Лицо у него стало землистого цвета, злое.

— Это произвол, — проговорил он хрипло. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

— Прекрасно понимаю, — ответил Ершов с намёком на улыбку. — Именно поэтому и пришёл лично. Вылезайте.

— У вас нет права…

— Вылезайте, Константин Павлович, — повторил Ершов всё тем же спокойным голосом, но на улице словно похолодало, а солнце спряталось за облака. — Не усложняйте себе и без того плохой день.

Тареев посмотрел на него с такой ненавистью, что другому человеку, может, и стало бы не по себе. Но Ершова подобными взглядами было не пронять уже очень давно. Он таких за жизнь навидался столько, что впору коллекцию собирать.

Тареев всё-таки выбрался наружу. Оправил пальто. Попытался вернуть себе хоть сколько-то достоинства. Получалось плохо.

— Вы делаете большую ошибку, — проговорил он, глядя Ершову прямо в глаза. — Очень большую.

— Да нет, — сказал Ершов. — Ошибку вы сделали. И не одну.

Дешёвый театр с толкотнёй и заламыванием рук устраивать не стали. Его окружили и повели обратно в помещение. Разговор состоялся позже, в его бывшем кабинете.

Тареев сидел прямо, подбородок держал высоко. Пытался сохранить вид человека, который якобы выше обстоятельств. Но руки его выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались, будто он всё время боролся с желанием вцепиться во что-нибудь.

Ершов сидел напротив и молча листал бумаги.

Он не спешил. Пусть дозреет, помолчит и осознает, что на этот раз ему не соскочить.

Наконец он закрыл папку, положил её на стол и посмотрел на Тареева.

— Скажите мне, Константин Павлович, — проговорил он негромко, — чего вам не хватало?

Тот не ответил.

Ершов продолжил:

— Кабинет был. Власть была. Доступ к самым верхам был. Дача, машина, путёвки, уважение в обществе, обслуга, спецраспределитель — всё было. Чего не хватало? За что вы решили продать страну? За жвачку, джинсы и яркие фантики?

Тареев дёрнул щекой.

— Не вам рассуждать о стране, — зло выплюнул он. — Вы служака, Ершов. Обычный исполнитель. Вы вообще не понимаете, в каком болоте мы живём.

— А вы, значит, понимали, — спокойно сказал Ершов. — И поэтому организовали подмену анализов, влезли в стартовый комплекс, а до этого подстроили аварию самолёта?

Тареев усмехнулся.

— Вы всё свели к каким-то мелким эпизодам.

— Мелким? — отозвался Ершов, вздёрнув бровь. — Что ж, ладно… буду говорить вашим языком. Тогда знайте, что я люблю конкретику. Она хороша тем, что при ней труднее врать.

Некоторое время Тареев молчал. Потом, видимо решив, что терять ему уже нечего, вскинул голову и заговорил. Быстро. Зло. С тем пылом, который обычно встречается у негодяев, которые слишком долго оправдывали и убеждали сами себя перед зеркалом. И в конце концов уверовали в свою правоту.

Он начал говорить о том, что страна задыхается под гнётом советского правления. Что система прогнила. Что ей нужна свобода, а не вечная своеобразная казарма с запретами. Говорил, что народ устал жить в страхе и нищете. Что впереди всё равно неизбежны перемены и кто-то должен был ускорить их приход.

Тареев с лихорадочным блеском в глазах начал убеждать Ершова, что хотел не гибели, а, наоборот, спасения. Для всех. Он уверял, что думал о будущем, а не о сегодняшней показухе якобы утопического общества, в котором нет ни проблем, ни нужд. А все эти лунные гонки — вовсе безумие, которое сжирает силы и ресурсы страны. Мол, можно было договориться, встроиться в новый мир, перестать жить в осаждённой крепости.

Говорил он долго, горячо и вдохновенно. Аж подался корпусом вперёд, забылся.

Если бы Ершов хуже знал людей, может, даже и решил бы, что перед ним сидит идейный бедолага, которому промыли мозги. Но Ершов очень хорошо знал людей и понимал их мотивы.

Но всё равно он дал возможность Тарееву выговориться до конца, а потом спросил очень тихо:

— И самому при этом остаться не внакладе, да?

Тареев осёкся.

Ершов подался вперёд.

— Занять руководящий пост. Сесть повыше. Стать тем человеком, который «проведёт страну через перемены». Я ведь ничего не путаю?

Тареев молчал.

Тогда Ершов добил:

— Кресло генерального, Константин Павлович. Вот чего вам хотелось на самом деле.

Лицо у Тареева перекосилось, щека непроизвольно дёрнулась.

Он ещё секунду пытался делать вид, что невозмутим, а потом, будто махнув на всё рукой, вскинул подбородок и проговорил с вызовом:

— Да. И что? Что в этом такого? Если человек хочет жить хорошо, это не преступление. Я думал не только о себе.

— Ну конечно, — кивнул Ершов. — И о народе тоже. Как же без народа. Очень удобно им прикрываться, когда речь идёт о собственной заднице.

Тареев резко подался вперёд:

— Вы ничего не понимаете! Вы все здесь рабы! Вы привыкли подчиняться, а я видел дальше вас!

— Видели, — согласился Ершов. — И решили продать Родину.

Он поднялся и подошёл к окну. За окном виднелась весенняя Москва. Обычная. Летняя. Где-то там уже вовсю шла подготовка к историческому событию мирового масштаба.

Ершов ещё некоторое время смотрел на полупустую улицу за окном, потом обернулся.

— Знаете, что самое смешное, Константин Павлович? — сказал он. — Вы ведь не за свободу дрались. И не за народ. И не за будущее. Вы просто алчный дурак, которого развели, как дитя малое, пообещав конфетку. На деле вас убрали бы, как только вы доиграли бы свою партию до конца. Предателей никто не любит: и свои, и чужие.

Тареев ничего не ответил.

Да и нечего ему было отвечать.

Всё главное уже было сказано.

Ершов вернулся к столу, собрал папку и нажал кнопку вызова дежурного.

Когда дверь открылась и в кабинет вошли двое сотрудников, Тареев выглядел скверно, будто разом постарел на десяток лет.

— И знаете, что? — Ершов остановил процессию у самых дверей. — Вы всё равно проиграли. Наши долетели до Луны. Успешно высадились. А прямо сейчас с минуты на минуту начнётся интервью журналистов с нашими космонавтами. Они будут говорить оттуда, — Ершов ткнул пальцем в направлении потолка, — и весь мир об этом узнает.

С каждым новым словом Ершова Тареев ссутулился ещё больше, голову опустил низко. Так, что его подбородок почти касался груди.

— Уводите, — с брезгливостью в голосе скомандовал Ершов.

И Тареева увели.

Ершов остался в кабинете один.

Некоторое время он стоял у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно выдохнул, взял телефон и попросил соединить его с тем залом, где готовились к прямому включению с Луны.

Голос у него, когда соединение установилось, был обычный: ровный и деловой.

— Передайте Сергею Павловичу, — сказал он, — что у нас всё. Больше никто не будет вставлять палки в колёса.

Он положил трубку и только после этого позволил себе на секунду прикрыть глаза.

Потом снова открыл.

Работа ещё не закончилась. Просто перешла в другую фазу.

А где-то очень далеко, среди серой пыли под чёрным небом, двое людей в этот момент как раз закончили чинить свой билет домой и готовились выйти на связь с Землёй.

Москва. ЕККП.

Зал, в котором собирались провести прямое включение, был заполнен до отказа задолго до назначенного часа.

Стулья поставили вплотную, провода тянулись по полу чёрными змеями. У дальней стены стояли телевизионные камеры, возле них переминались с ноги на ногу операторы, звукоинженеры, редакторы, какие-то люди из комитетов, из министерств, из газет. В общем, сегодня здесь собрались люди из таких разномастных учреждений, которые в обычное время вряд ли собрались бы в одном месте. Но сегодня был необычный день.

Сегодня Советский Союз ждал звонка с Луны.

Ждали, впрочем, не только здесь.

У радиоприёмников и телевизоров замерли люди по всей стране. В коммунальных квартирах, где соседи, ещё вчера спорившие из-за бытовых пустяков, теперь сидели рядом и молча слушали потрескивание эфира.

В домах, где телевизор был один на весь подъезд и потому в комнату набилось столько народу, что яблоку упасть было некуда. В офицерских городках. На судах. В геологических партиях, где сигнал ловили с большими помехами. На дальних станциях.

Ждали и в редакциях иностранных газет. В барах, гостиницах и холлах посольств. Даже там, где в успех советской лунной миссии не верили вовсе, но всё равно ждали и слушали.

Потому что никто не хотел пропустить момент, который войдёт в историю либо как величайший триумф, либо как величайший провал.

В самом зале тоже ждали.

Люди старались говорить негромко, почти шёпотом, будто сама обстановка требовала понизить голос. Правда, были те, кто, наоборот, болтал чуть громче обычного, как это часто бывает у людей, которым неловко от собственного волнения и потому хочется прикрыть его любой ерундой.

Журналисты листали блокноты, готовя вопросы. Кто-то без конца протирал очки. Кто-то смотрел на часы каждые полминуты и проверял, работает ли ручка. Но были и те, кто просто сидел, сложив руки на коленях, и глядел на экран так, словно мог усилием воли ускорить запуск связи.

В первом ряду сидела и Катя.

Сидела она прямо, выглядела спокойно и собранно. Со стороны могло показаться, что она держится удивительно хорошо. И только человек, который знал её близко, заметил бы, как крепко сцеплены у неё пальцы, как напряжена её спина.

Её позвали как жену одного из тех, кто сейчас был там, на Луне, но в эту минуту она не чувствовала себя ни женой космонавта, ни приглашённой гостьей. Она просто ждала голос мужа и всеми силами старалась не выдать своего волнения. Ей хотелось быть такой же сильной, как её муж. Не хотелось раскисать, чтобы потом он мог ею гордиться так же, как она гордится им.

Рядом сидела Валентина Ивановна Гагарина, которая посматривала на Катю с понимающей улыбкой и легонько похлопывала её по руке, успокаивая. Чуть поодаль, в стороне от первого ряда, стояли Василий Игнатьевич Громов и Сергей Павлович Королёв.

У Королёва лицо было усталым и жёстким, с заострившимися чертами. Он вроде бы глядел только на экран и на техников у аппаратуры, но на самом деле замечал всё сразу: кто, что делает, кто на какой стадии проверки, где что затянулось на лишние секунды.

Василий Игнатьевич стоял рядом и выглядел чуть напряжённее обычного. Он стоял слишком прямо, почти по-военному, но пальцы за спиной иногда сжимал в кулак и разжимал снова. Происшествие на Луне здорово заставило его понервничать. Как-никак, на Луне был не просто космонавт, а его сын.

В глубине зала кто-то негромко спросил:

— Долго ещё?

Ему не ответили. Но по залу пронеслось негромкое шиканье.

Потом вдруг что-то неуловимо изменилось.

Один из связистов, до этого сидевший согнувшись над пультом, выпрямился. Второй быстро повернул голову к старшему. Тот шагнул к микрофону и коротко проговорил:

— Тишина. Началось.

В зале стало так тихо, что, казалось, можно было различить едва уловимое ухом гудение в проводах.

На экране появилась фотография Луны. Потом послышался треск, звук с помехами. Короткий свист. И только после этого все услышали голос Сергея Громова — первого человека, который ступил на Луну.

Катя вздрогнула, совсем чуть-чуть. Только плечи едва заметно дёрнулись, и губы приоткрылись на вдохе. А потом она улыбнулась и будто наконец разрешила себе дышать полной грудью.

Василий Игнатьевич и Сергей Павлович обменялись короткими быстрыми взглядами. Никто из них не улыбнулся, но оба незаметно выдохнули.

Через секунду вслед за голосом Сергея прозвучал и голос Гагарина — спокойный, знакомый всей стране, от которого у многих в зале появились улыбки на лицах.

Одно дело — ждать Луну как неизвестное чудо. И совсем другое — услышать с неё голос человека, которого вся страна уже однажды провожала в небо и теперь он снова был там, только на этот раз ещё дальше.

В зале кто-то не выдержал и тихо сказал:

— Даже не верится, что я стал свидетелем этого…

На него тут же шикнули, но беззлобно. Многие разделяли его состояние.

У микрофона появился Керимов. Он поправил очки, проверил, как его слышно, а потом спокойно, с достоинством проговорил:

— Товарищи, время у нас ограничено. Поэтому просьба задавать только самые важные вопросы.

Никто даже и не подумал спорить. Все понимали, что каждая лишняя секунда сейчас на счету.

Первый вопрос задала женщина из ТАСС. Она поднялась, развернула листок, хотя, судя по выражению лица, знала текст наизусть, и сказала в микрофон:

— Товарищи космонавты, что вы почувствовали в тот момент, когда ступили на поверхность Луны?

На Земле повисла короткая тишина ожидания. Первым ответил Сергей. Из-за расстояния его слова приходили с задержкой.

Он говорил не торопясь, было слышно, что он не читал заготовленный текст, а подбирал слова:

— Если честно, в первую секунду я не думал ни о величии момента, ни о том, что потом будут писать в газетах. Просто пытался осознать, что я на Луне. Для одного человека это всего лишь маленький шаг, но для всего человечества — огромный скачок.

Он сделал паузу, а потом со смешком добавил:

— А ещё я надеялся, что не уйду по колено в лунную пыль. Рельеф здесь, знаете ли, очень обманчивый.

По залу пролетел тихий шелест вздохов.

Один из иностранных корреспондентов, сидевших ближе к проходу, быстро записал что-то в блокнот, даже не поднимая головы.

Следующий вопрос задали Гагарину:

— Юрий Алексеевич, что вы увидели, когда вышли на поверхность? Что поразило вас больше всего?

Он ответил почти сразу, с учётом задержки, само собой. Голос его был привычно живой, тёплый, с улыбкой, которую слышно даже тогда, когда не видно лица.

— Контраст, — сказал он. — Очень сильный контраст. Свет здесь такой, что кажется, будто камни раскалены добела. А рядом лежат тени, которые чернее южной ночи. А ещё поражает тишина. Но самое красивое зрелище — это Земля. Отсюда она выглядит совершенно иначе. Маленькая из-за расстояния, яркая. Очень красивая.

Пока он говорил, многие в зале смотрели уже не на экран, а куда-то вдаль, с мечтательной поволокой во взглядах. Наверное, каждый в этот момент пытался представить себе эту картину. Чёрное небо. Серая Луна. И Земля над всем этим.

— Правда ли, что на поверхности вам пришлось сразу перейти к внеплановой работе? Насколько тяжёлым оказался выход? — прозвучал следующий вопрос.

В этот момент незаметно напряглись все, кто имел отношение к экспедиции. Вопрос оказался для них неожиданным, и это был тот самый скользкий участок, который нужно было миновать, не сорвавшись ни в ложь, ни в излишнее откровение.

Ответил опять Сергей. Очень аккуратно.

— Луна — не то место, где можно позволить себе работать вразвалочку, — сказал он. — Здесь любой выход — это прежде всего рисковое дело. Сам полёт — риск. Даже если на Земле сотни, тысячи раз отработаешь все детали. Луна всё равно подкинет сюрпризы. И это нормально, ведь мы первые, до нас никто здесь не бывал и инструкций не оставил. Зато их оставим мы, чтобы тем, кто будет после нас, было легче исследовать Луну дальше.

Королёв, слушая это, едва заметно дёрнул уголком рта. Ответ ему явно понравился.

После этого к микрофону подвели ещё одного человека — представителя зарубежной прессы. Он говорил по-русски с акцентом, но довольно чисто:

— Господа… товарищи космонавты, скажите, можно ли уже сейчас считать, что Советский Союз выполнил свою лунную задачу полностью?

На этот раз в зале будто бы стало ещё тише. Слишком прямой вопрос с подковыркой. Ответить решил Гагарин.

— Полностью, — сказал он, — задачу можно будет считать выполненной тогда, когда мы вернёмся домой. Так что окончательные поздравления, думаю, лучше приберечь до встречи на Земле.

Это прозвучало так уверенно и искренне, что даже те, кто сомневался в успехе всей затеи ещё десяток минут назад, теперь лишились всяких сомнений.

Керимов, пользуясь короткой паузой, быстро вставил:

— Товарищи, ещё один-два вопроса — и закругляемся.

Вопросов у зала и у мира было несоразмеримо больше, чем времени.

Женщина в первом ряду — известная радиоведущая, до этого сидевшая неподвижно, как школьница на экзамене, поднялась и спросила:

— Что бы вы сейчас хотели сказать тем, кто ждёт вас на Земле? Вашим семьям. Тем, кто слушает вас по радио. Тем, кто собрался у экранов телевизоров.

Сергей ответил не сразу. Несколько секунд прошли в потрескивании эфира. Потом он сказал:

— Что мы их слышим. Чувствуем их поддержку. Помним, что за нашей спиной дом, люди и наша страна. Это придаёт нам сил идти дальше. Что касается наших семей… Уверен, они нас сейчас тоже слышат, поэтому хотим напомнить им, что мы любим их и скоро вернёмся домой.

Катя на этих словах опустила глаза, её щёки порозовели. Если бы она продолжила смотреть прямо перед собой, выдала бы всё, что чувствовала в эту минуту. А так только улыбнулась чуть сильнее и провела большим пальцем по краю сумочки, будто разглаживая невидимую складку.

Затем снова заговорил Гагарин:

— Хочу добавить, что здесь, на Луне, отчётливо осознаёшь цену обычных земных вещей, на которые не всегда обращаешь внимание в быту. Голоса родных, запах дома, цветущее дерево под окном, хлеб на столе. Всё это часто не замечаешь, пока не улетишь слишком далеко от дома. Хочется сказать каждому человеку в мире: цените нашу планету. Она более хрупкая и маленькая, чем нам кажется. И её нужно беречь.

На этих словах зал разразился аплодисментами.

Керимов, получив знак закругляться, сказал:

— Товарищи, время на исходе. Последний вопрос.

— Что вы будете делать дальше, когда вернётесь с Луны?

На этот раз ответил снова Сергей.

— Работать, — сказал он. — Мы ещё не закончили. С Луной мы только познакомились, а впереди нас ждут ещё и Марс, Венера и… кто знает, может, и другие планеты.

Связь после этого ещё несколько секунд держалась, потом пошли помехи, треск, короткие обрывки слов, а потом и вовсе пропала. Кто-то из техников сделал знак рукой, и Керимов сообщил о завершении прямого включения. Но его уже почти не слушали. Все пребывали в своих мыслях, находились под впечатлением от услышанного.

Когда звук окончательно стих, зал несколько мгновений сидел молча, будто не до конца веря, что это всё произошло на самом деле и теперь закончилось. А потом кто-то встал. За ним другой. Потом третий.

И только после этого грянули аплодисменты. Сначала нестройные, неуверенные. Потом всё плотнее, громче.

Катя тоже поднялась. Но не хлопала. Просто стояла, глядя на экран, где уже не было изображения Луны. Она улыбалась, а в уголках её глаз поблёскивали слёзы.

Василий Игнатьевич повернулся к Королёву. Оба молчали. Потом Королёв устало, как-то по-стариковски провёл ладонью по лицу и сказал негромко, так, чтобы услышал его только друг:

— Ну вот. Теперь почти можно сказать, что я выполнил свою миссию.

Василий Игнатьевич коротко кивнул.

Но оба они прекрасно понимали, что ещё ничего не закончено. Сначала надо было вернуть мальчишек домой.

От автора: Друзья! Прежде всего поздравляю вас с Днём космонавтики. 65 лет прошло с тех пор, как человек впервые покинул свою колыбель и вышел в открытый космос! С тех пор случилось множество ярких событий и открытий. Верю, что впереди нас ждут не менее грандиозные свершения.

Также поздравляю всех со светлым днём Пасхи.)

А ещё хочу сказать, что ближе к полуночи вас ждёт ещё одна глава и эпилог. И на этом история Сергея Громова подойдёт к концу. С чем я себя и вас тоже поздравляю.) Это был длинный и долгий путь. Но, надеюсь, вам было так же интересно, как и мне.