Космонавт. Том 5

Глава 22

После того как мы взяли курс к Луне, потекла обычная полётная жизнь, по которой я невероятно соскучился и теперь ощущал себя на своём месте. Словно в отчий дом вернулся, где тебе всегда рады и всегда ждут. Вот такие у меня ощущения, когда я возвращаюсь в космос.

Но работа прежде всего. Сперва мы проверили всё, что только можно было проверить после выхода на курс. Гагарин работал с навигацией и связью с Землёй, Волынов вёл свой участок по системам и расходу, я занимался контрольными проверками по бортовой аппаратуре, сверял показания, переписывал цифры, подтверждал, где что уложилось в норму, а где есть мелкое отклонение, которое пока не опасно, но лучше его держать в поле зрения.

Потом пошла коррекция, проверка результатов, потом снова связь. Так всё и продолжалось по кругу.

Корабль ввели в режим медленного вращения — так называемый «режим барбекю». Один оборот за несколько минут. Это нужно, чтобы тепло равномерно распределялось по корпусу: один борт не перегревался под прямыми лучами солнца, а противоположный не переохлаждался в космической тени.

В кино это, наверное, выглядело бы красиво. На деле же ты просто замечаешь, что в иллюминаторе всё очень плавно и неторопливо меняется: сначала Земля, потом чернота, потом край корабля, потом снова Земля. И так час за часом.

С едой в космосе тоже всё интересно. Ничего сложного, но и на обычный обед это не похоже. На Земле человек может не заметить, как между делом что-то перекусил, запил чаем и пошёл дальше.

Здесь так не выйдет. Любой приём пищи становится отдельным небольшим ритуалом.

Сначала нужно аккуратно достать пакет из сетчатого крепления, придерживая его, чтобы он не уплыл в невесомости. Потом, если это сублимированное блюдо, подсоединяешь специальный штуцер к пакету, вводишь отмеренное количество тёплой воды из системы водоснабжения и тщательно разминаешь содержимое. Ждёшь пару минут, пока сухая смесь впитает влагу и достигнет нужной консистенции. И только после этого можно приступать к еде — медленно, аккуратно, без спешки, стараясь не разбрызгать капли.

Рацион у нас был разнообразный, на этом не экономили и кормили хорошо. Часть продукции шла в тюбиках, часть — в мягких пакетах. Мясные и овощные смеси, творожные, напитки и далее по списку. Меню сбалансировано и выверено до мелочей.

После очередной проверки и связи с ЦУПом у нас на несколько минут стало тихо, но вдруг Гагарин хмыкнул и сказал:

— Кстати, журналисты всё допытывались, как в космосе в туалет ходят. Прямо жизни им без этого не было.

— Ага, один из самых частых вопросов был, — отозвался я. — Животрепещущий, я бы сказал.

Волынов коротко усмехнулся.

Разговор этот возник неспроста. Как раз сейчас мы готовили сброс отходов.

В целом никакого секрета здесь не было. С жидкими отходами на лунных кораблях всё решалось через штатную систему сброса. У нас был специальный мочеприёмник с герметичным клапаном и накопительным баком. После использования содержимое под давлением выводилось за борт через дренажную систему. С остальным справлялись специальные герметичные пакеты. Занятие, мягко говоря, не поэтичное. Но без него никуда.

Пошёл сброс.

Тихо щёлкнуло, и за иллюминатором в черноте космоса потянулось искрящееся облачко. Сначала мелкое, потом оно растянулось, разошлось веером и заиграло в солнечном свете.

— А красиво полетело, — заметил я.

Юрий Алексеевич повернул голову, несколько секунд смотрел, потом фыркнул:

— Вот ведь, прости господи. Земля вон какая красивая, хоть картину пиши. А ты любуешься летающей мочой.

— Между прочим, — вздёрнул я указательный палец, — тоже часть космонавтики.

— И очень, я бы сказал, жизненная часть, — поддержал меня Волынов.

А за иллюминатором и правда было красиво. Маленькие сверкающие капли медленно разлетались в стороны, словно россыпь бриллиантов, ловили солнечный свет и вспыхивали на мгновение. За ними, в глубине черноты, висела Земля — огромная, яркая, живая. Голубые океаны, извилистые реки, белые завитки облаков, коричневые массивы континентов… Она казалась такой хрупкой и беззащитной в этой бесконечной пустоте. Можно было любоваться этим видом бесконечно, если бы не напоминание о том, что именно мы сейчас оставили за бортом.

Я фыркнул.

Волынов хмыкнул и добавил:

— Вот так и напишем потом в мемуарах: любовались прекрасным видом. А на деле это была санитарная операция.

— Не порть момент, — отмахнулся я.

— А чего его портить? — спокойно заметил он. — Космос от правды хуже не станет.

Это да.

Вид на Землю за эти дни менялся много раз. Плавно, неторопливо. Сначала она занимала весь вид в иллюминаторе. Но по мере отдаления менялся и вид. Если смотреть на неё всё время, кажется, что почти ничего не происходит. Но стоило отвлечься на несколько часов, снова поднять взгляд — и она заметно меняется: ракурс, размер. И каждый раз вид был впечатляющий.

Спали мы эти дни по очереди, по прописанному графику. Но в реальности он часто сбивался. В невесомости нет привычного ощущения усталости, нет тяжести в теле, которая на Земле клонит в сон.

Иногда казалось, что только закрыл глаза — а уже пора вставать. А бывало, что часы тянутся бесконечно, и ты просто лежишь, привязанный к креслу, смотришь в темноту и слушаешь мерное гудение вентиляторов.

Любой, кто скажет, что в таком полёте человек спит как младенец, либо врёт, либо никогда сам не был на этом месте. Поэтому, да, порой график сна летел к чертям. Но и к этому мы приспособились.

Земля всё это время была на связи, но по мере приближения к Луне в каждом сеансе всё отчётливее ощущалось, что скоро мы останемся без неё на время.

До Луны мы летели чуть больше трёх суток. Не скажу, что это время тянулось бесконечно, но и быстро оно не пролетело.

По дороге мы сделали коррекцию, потом ещё раз сверили траекторию, уточнили время тормозного импульса перед выходом на лунную орбиту. Земля к этому моменту уже заметно уменьшилась. Луна, наоборот, медленно, но упрямо росла в иллюминаторе.

А затем у нас пошла подготовка к тормозному манёвру и входу в лунную орбиту.

— «Заря», я «Рубин», — проговорил Юрий Алексеевич, когда подошло время очередного сеанса. — Идём по расчётной. До точки торможения… — он глянул на данные, — чуть больше тысячи двухсот километров. Подтвердите параметры.

ЦУП ответил с заметной задержкой, эхо голоса оператора доносилось с опозданием, а потом связь вовсе пропала на минуту — помехи из-за расстояния. Когда сигнал вернулся, голос оператора звучал глухо:

— «Рубин», повторите данные. Повторяю: повторите данные.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин и повторил данные.

После этого он чуть повернул голову к иллюминатору и тихо проговорил, уже не в микрофон:

— Ну здравствуй.

Я не стал уточнять, к кому именно он обращается. И без этого было понятно. Я тоже посмотрел в иллюминатор.

Сначала Луна показалась узкой, серой дугой. Почти как лезвие. Тонкий, резкий серп без земной округлости. Потом она подросла ещё немного, и в этот момент солнце начало уходить. Не так, как это обычно бывает на Земле. Здесь всё происходило иначе.

Если кто-то ночевал высоко в горах, то может представить себе нечто подобное. Я говорю о тех моментах, когда останавливаешься на ночёвку, разбиваешь лагерь, ужинаешь. Вокруг светло, а потом резко, будто по щелчку, выключают свет — и вот уже вокруг ночь. Нет вот этого сумеречного плавного перехода.

Вот и сейчас случилось так же, но во много раз мощнее, контрастнее, быстрее. Как и предупреждали на инструктаже, тень накрыла нас мгновенно, словно кто-то резко опустил гигантский чёрный занавес. Ни сумерек, ни плавных полутонов — только что был ослепительный солнечный свет, и вот уже абсолютная, первозданная тьма космоса.

Луна оказалась между нами и солнцем. Вокруг сразу стало темно. По-настоящему темно. Связь с ЦУПом оборвалась, и навалилась тишина.

Никакая ночь с этим не сравнится. Потому что там всё равно присутствует свет. А здесь будто бы кто-то взял и одним движением выдернул из выключателя шнур, отрезав всю планету от солнца.

Мы входили в лунную тень, и от этого внутри восторг и волнение сплелись в единый узел. Непередаваемые ощущения. Подобное я испытывал только во время первого своего выхода в космос.

Несколько секунд за иллюминатором ничего нельзя было разобрать. Только воображение дорисовывало слабые очертания чего-то огромного где-то рядом. А потом…

Бах!

Будто кто-то щёлкнул рубильником.

Свет ударил по глазам резко, без перехода. Ещё миг назад была густая тьма, и вдруг — Луна. Вся сразу. Серая. Изрытая кратерами. Такая близкая, что у меня внутри всё ёкнуло от неверия.

— А вот и она, — выдохнул я.

— Угу, — отозвался Волынов, не отрывая взгляда от картинки перед нами. — Я скажу банальщину, но этот вид поистине неземной.

И действительно. Пока смотришь на Луну с Земли, она кажется почти гладкой. Ну пятна, ну моря, ну круглый диск в небе. Здесь же перед глазами лежал совсем другой мир. Изломанный, перекошенный, весь в шрамах и провалах.

Светлые гребни, освещённые солнцем, сияли так ярко, что даже через светофильтр шлема глазам было больно задерживаться на них. Они казались раскалёнными, почти расплавленными, как металл. А рядом, в считаных метрах, лежали тени — абсолютно чёрные, без полутонов, глубокие, как космические пропасти. Без атмосферы здесь не было смягчающего рассеяния света: либо слепящее сияние, либо абсолютная тьма. Третьего здесь вообще не существовало.

А потом мы поднялись выше, и в иллюминаторе появилась Земля.

Не сразу. Сначала был виден только край света, потом знакомый голубоватый отблеск, а потом она поднялась целиком — маленькая, яркая, удивительно живая на фоне всей этой каменной, мёртвой серости.

Я даже дышать стал тише и реже — Земля восходит.

Потому что одно дело — улететь от Земли. И совсем другое — увидеть её отсюда, рядом с Луной. Маленькую. Голубую. Такую далёкую, но такую родную.

— «Заря», я «Рубин», — сказал Гагарин в микрофон, и голос его прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Вышли к Луне. Поверхность наблюдаем. Землю видим.

Пауза перед ответом была короткой, но почему-то именно её я хорошо запомнил.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Продолжайте работу по программе. И… Вы молодцы.

Мы теперь не просто приближались к Луне. Мы входили в её пространство. И всё же, пока я смотрел в иллюминатор на её серую поверхность и на Землю, которая висела над ней живым огоньком, одна мысль крутилась у меня в голове особенно упорно: мы действительно добрались, и мы действительно молодцы.

Все мы. И те, кто сейчас находится на корабле, и те, кто остался там, на Земле. Все, благодаря кому этот полёт стал в принципе возможен. Сотни людей, которые упорно работали днями и ночами, выверяли каждый болт, каждую схему, каждый расчёт. Конструкторы, инженеры, техники, врачи, инструкторы…

И наши семьи, конечно же. Без их поддержки, без их веры нам было бы куда сложней пройти путь подготовки. Именно в этот момент я остро ощутил, что за моей спиной стоит не просто экипаж — за нами стоит вся страна.

— Ничего себе, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вот это контраст. Под стать месту.

Он кивнул на кратер, край которого горел так ярко, что казался не камнем, а раскалённым металлом.

Мы сделали несколько проходов, сверяя реальную картину с картами и снимками. Всё, что на Земле было линиями, тенями и расчётными значками на бумаге, теперь лежало под нами.

Потом настало время перехода.

Подготовка к выходу прошла деловито. Проверили скафандры, связь, крепления, порядок действий.

Я, как обычно это и бывало перед серьёзным делом, несколько раз мысленно прогнал последовательность, хотя и без того знал её наизусть. Такое со мной бывало всегда без исключений. Если действительно важно, я сначала прокручиваю в голове всё, что собираюсь сделать, а потом уже делаю. Привычка.

В нашей схеме не предусматривался внутренний тоннель — спешили, экономили массу. Переход через открытый космос был рискованным, но инженеры разработали систему страховочных тросов и поручней между модулями. Мы проверили крепления ещё на орбите Земли — теперь пришло время испытать их в деле.

Волынов же оставался на орбитальном корабле.

Гагарин кивнул мне:

— Пошли, Сергей. Держись за тросы, не торопись.

Я молча кивнул в ответ. В моей реальности такие переходы отрабатывали на тренажёрах виртуальной реальности — там я провёл сотни часов. Здесь об этом никто не знал, но сейчас мои навыки могли спасти ситуацию.

Он вышел первым.

Я наблюдал, как он осторожно вылезает наружу, как берётся за поручни, как его белый скафандр на секунду зависает на фоне чёрного неба и серой Луны.

— Давай, — донеслось до меня по связи. — Тут всё нормально.

И я полез следом.

На Земле во время тренировок этот переход всегда казался проще, чем на деле. Там, на стенде, всё ощущалось почти играючи: поручень здесь, страховка там, шаг сюда, рука туда.

В космосе же всё ощущается иначе. Расстояния обманывают. То, что выглядит близким, оказывается чуть дальше. То, что кажется пустяком, требует целой последовательности движений.

Я осторожно выдвинулся из люка, упираясь ногами в специальные упоры. Правой рукой нащупал первый страховочный трос, крепко обхватил его в перчатке скафандра. Затем, используя систему карабинов, перещёлкнул крепление страховки на следующий трос. Перевёл корпус, подтягиваясь на руках — каждое движение требовало точности.

Скафандр делал все движения тяжелее и медленнее, чем хотелось бы. А ещё мешала инерция: чуть сильнее дёрнешь рукой — и тебя начинает разворачивать вокруг оси. Нужно было действовать плавно, расчётливо, как в замедленной съёмке.

Подо мной не было ничего. Вернее, была Луна, но это не то «подо мной», к которому привык человек. Это была бездна, а в бездне — другой мир. А в нескольких метрах впереди виднелся люк, манящий и одновременно пугающий своей отдалённостью.

Когда мы добрались до люка ЛК-2М, стало уже не до разговоров. Даже коротких, которыми мы обменивались, пока добирались до пункта назначения.

Теперь нам надо было забраться внутрь и при этом не зацепиться, не запутаться, не приложиться шлемом обо что-то и не упереться локтем не туда, куда нужно.

В конце концов мы всё же добрались до наших мест и устроились в них.

Волынов ещё раз проверил с нами связь и последовательность расстыковки.

— До связи на поверхности, — сказал он.

— До связи, — ответил Гагарин.

Потом мы отделились.

Всё. Точка невозврата пройдена. Пока мы сидели втроём в одном корабле, всё ещё существовал путь назад без особых приключений. Но с того момента, как мы с Юрием Алексеевичем ушли в лунный модуль, всё стало зависеть уже только от следующей цепочки событий: снижение, посадка, взлёт, стыковка. И никакого «давайте-ка вернёмся и подумаем ещё».

Снижение началось нормально, без проблем.

Первые минуты всё работало так, как и должно было. Автоматика вела нас аккуратно. Мы неотрывно следили за показаниями приборов: скорость снижения, угол наклона, расход топлива.

Одновременно с этим отмечали ориентиры на поверхности — знакомые очертания кратеров, гребни хребтов, — сверяя их с картами, которые изучали на Земле.

До определённого момента всё складывалось лучше некуда. Не идеально, конечно, но в целом хорошо. Машина была паинькой и слушалась нас. Внизу росли кратеры, в стороне проходили гребни, тени резали ландшафт на куски. При таком освещении поверхность Луны была обманчива. То, что кажется ровным, вполне может оказаться кромкой. То, что выглядит впадиной, на деле может быть просто жёсткой тенью.

Потом я заметил проблему.

Сначала не понял, что именно не так. Просто мелькнуло ощущение, что что-то сбилось и пошло не так. Вдруг тревожно мигнул красный индикатор, и на панели загорелась индикация по давлению. Звук зуммера резанул по нервам — короткий, но отчётливый сигнал опасности.

— Юра, — сказал я. — Смотри.

Он бросил взгляд, быстро оценил показания и коротко ругнулся.

Я и сам уже видел, что дело дрянь. На панели ярко горел красный индикатор — давление в линии наддува окислительного бака блока Д, жидкий кислород, хаотично скакало: просадка до восьмидесяти процентов, короткий возврат к норме, снова падение. Цифры на дисплее прыгали, словно в лихорадке.

— «Заря», я «Рубин», — вышел на связь с ЦУПом Гагарин. — Наблюдаем нестабильное давление в линии наддува окислительного бака блока Е. Подтвердите приём.

— «Рубин», я «Заря». Приём. Повторите параметр.

Юрий Алексеевич повторил. Я в это время быстро проверил соседние показания: давление в топливной магистрали, расход окислителя и отклик двигателя на команды.

Так, в будущем это решали продувкой азотом и переключением на резервную линию. Но здесь об этом пока не знают… Поэтому я решил, что надо действовать на свой страх и риск.

— Юра, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — продуваем линию сжатым воздухом. Переключаемся на резервный клапан.

Гагарин повернулся ко мне:

— Уверен?

— Да. Думаю, это должно сработать.

Он помолчал секунду, потом кивнул:

— Действуй.

— Наддув не держится, — сказал я, — после коррекции снова просадка.

— Вижу.

— «Рубин», я «Заря», — на связь снова вышли из ЦУПа. — Контрольная рекомендация: удерживать профиль, наблюдать параметр. При дальнейшем падении — докладывать немедленно.

Очень полезный совет. Наблюдать параметр. Как будто у нас сейчас здесь было ещё какое-то другое занятие.

Но вслух я, конечно, этого не сказал.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин.

Автоматика вела модуль пока нормально, но запас по режиму уже начал уходить. При обычной посадке это всё ещё не повод для беспокойства. В нашем же случае нужно смотреть в оба.

Через несколько секунд давление снова просело.

— Повторная просадка, — сказал я.

— «Заря», я «Рубин». Подтверждаем повторную просадку давления наддува окислителя. Параметр нестабилен.

Пауза.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Контролируйте отклик двигателя и расход. Решение по режиму за вами.

Что ж… А куда деваться?

Я перевёл взгляд на поверхность. Под нами проносился очень сложный рельеф. Ошибиться проще простого. Да и посадочка, чую, ждёт нас жёсткая.

Реакция автоматики на команды стала жёстче, движения теперь были не такими плавными.

— Запас на зависание уходит, — сказал я. — Если ещё раз просядет, садиться будем абы как и с такой-то матерью.

— Понял, — коротко ответил Гагарин.

Он уже держал руки так, будто был в одном шаге от принятия решения перевести модуль на ручной режим.

Но нет. При всех наших тренировках на Земле у него нет нужного опыта. А у меня он есть. И во время тренировок я показывал лучшие результаты из всего отряда.

— У меня предложение, — решился я. — Я возьму управление на себя. На тренажёрах я отрабатывал эту процедуру десятки раз. Мы моделировали отказы автоматики, и в половине случаев посадка завершалась только ручным управлением. У меня был лучший результат в отряде по точности посадки в ручном режиме.

Я смотрел на Гагарина и ждал его команды. Он посмотрел мне в глаза, потом медленно отпустил штурвал:

— Хорошо. Действуй.

— «Заря», я «Рубин», — чётко произнёс я в микрофон. — Перехожу на ручное управление. Подтверждаю: управление беру на себя. Гагарин — второй пилот, контроль параметров.

ЦУП ответил после ощутимой паузы:

— «Рубин», подтверждаю. Удачи.

Теперь все решения принимались за секунды. Я быстро переводил взгляд с приборов на поверхность и обратно. В прицеле был виден неровный ландшафт: справа гребень и тень, слева — россыпь мелких кратеров. В голове молниеносно просчитывал траекторию: чуть ниже, левее, уходим от опасного склона.

— Давление опять просело, — сказал Юрий Алексеевич. — Ещё ниже.

— «Заря», я «Рубин». Давление наддува продолжает падать. Повторяю: продолжает падать.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Снижение завершать. Повторяю: завершать снижение.

Можно подумать, у нас был другой вариант в данной ситуации.

Модуль шёл ниже. Поверхность стремительно приближалась. Запаса по времени на идеальный выбор точки уже не было. Теперь задача была простой: найти место хотя бы без крупного рельефа и сесть, пока блок Д ещё держится.

Левее ещё немного. Вот здесь ровнее. Я довернул ещё раз.

— Высота… — начал Гагарин и назвал значение.

Я коротко кивнул.

С Земли что-то говорили, но сейчас их голос шёл уже фоном. Главное сейчас было сесть.

Кратерный вал ушёл вправо. Слева открылась площадка, насколько вообще можно было назвать площадкой этот каменный хаос.

— Работаем, — сказал я сам уже не знаю кому. Гагарину. Себе. Модулю. Луне.

Последние секунды слились в одну бесконечную, рваную мешанину. Глухой, далёкий голос ЦУПа — он уже не имел сейчас значения. Моя собственная короткая ругань сквозь стиснутые зубы. Поверхность Луны неслась навстречу с пугающей скоростью.

Потом нас резко дёрнуло — модуль ударился о поверхность, подпрыгнул, как мяч, и снова опустился. Почти сразу пришёл второй толчок — сильнее, жёстче. Модуль качнуло в сторону, заскрипели крепления, зазвенели какие-то детали внутри.

Потом всё вдруг замерло. Наступила тишина — непривычная, звенящая. Только слышно было наше прерывистое дыхание и тихое шипение системы жизнеобеспечения. Перед глазами плыли тёмные пятна.

Мы сидели, не шевелясь, и слушали, как затихает мир вокруг нас.

Мы на Луне… Мы действительно на Луне!

Потом я медленно выдохнул, разжал пальцы и хрипло спросил:

— Цел?

— Цел, — выдохнул он. — И модуль вроде цел.

— «Заря», я «Рубин», — произнёс я в микрофон. — Посадка выполнена. Посадка жёсткая. Экипаж цел.

ЦУП тут же вышел на связь — голос оператора доносился с уже привычной задержкой. Волынов, оставшийся на орбитальном корабле, тоже подключился к разговору:

— «Рубин», я «Орбита». Вижу параметры. Экипаж, доложите состояние!

Начались стандартные вопросы: состояние экипажа, параметры, положение модуля, остатки.

Но я смотрел на другое.

Давление в линии наддува окислительного бака после посадки не восстановилось. Оно стабилизировалось на критически низком уровне — сорок процентов от нормы. Оно не прыгало, но и не восстанавливалось. Я быстро проверил показания ещё раз, чтобы не ошибиться.

Нет. Ошибки не было.

— Юра, — сказал я. — Смотри.

Он посмотрел на панель. Потом перевёл взгляд на соседний прибор. Потом снова на основной.

— Нехорошо, — сказал он тихо.

Это означало, что редукционный клапан либо заклинило в открытом положении, либо посадочным ударом повредило подводящие магистрали. На снижении он ещё работал с перебоями. После посадки линия начала терять давление уже постоянно.

А это наталкивало на очевидный, но неутешительный вывод.

Без нормального наддува окислительный бак не сработает в нужном режиме на взлёте. Блок Д можно запускать хоть по всем правилам, но, если в подаче окислителя не будет штатного давления, двигатель попросту не выдаст того, что от него требуется.

Я посмотрел на Гагарина. Ему хватило нескольких секунд для осознания ситуации.

— Понял, — проговорил он.

С Земли ещё запрашивали данные. Пытались найти решение. Но ответ на главный вопрос у нас уже был.

Сесть мы сели.

А вот взлететь…

Я медленно провёл языком по пересохшим губам и сказал:

— С таким давлением в линии наддува взлётный двигатель не выйдет на расчётную тягу. Нам нужно найти способ восстановить герметичность клапана или продублировать подачу окислителя. Иначе взлёт невозможен.