Космонавт. Том 5

Глава 18

Остаток осени и зима пролетели практически незаметно. Если бы не Катя и Димка, я бы и вовсе перестал замечать смену месяцев, потому что в какой-то момент начал считать жизнь не неделями, а циклами подготовки. Просто ещё один день до Луны. Потом ещё один. И ещё.

Весной нас снова пригласили в ЕККП.

Сначала я воспринял это как очередное совещание, чтобы сверить графики, очередной этап, после которого должно стать яснее, что нужно подтянуть или заменить до старта. Но уже на месте я понял, что дело не в рядовом совещании.

Народу в здании оказалось больше обычного. Какого-то хаоса или беспорядка не было, люди в основном занимались привычным делом, но сегодня по какой-то непонятной мне причине в помещении встречалось больше незнакомых лиц.

Странно было и то, что их можно было встретить не только в вестибюле при входе, но и в коридорах, где обычно ходили только сотрудники ЕККП. И вели они себя не так, как полагалось бы обычным посетителям. А в одном из залов незнакомцы и вовсе переставляли стулья и выставляли свет, как для съёмок.

При виде всего этого у меня мелькнула мысль, что происходит что-то довольно серьёзное, из-за чего в ЕККП начали пускать посторонних людей.

Когда мы прибыли в зал для совещаний, я убедился, что мои предположения верны.

На этот раз совещание вёл Королёв, а не Керимов. Сам Керим Аббас-Алиевич отсутствовал по каким-то важным и неотложным делам, как нам объяснили.

Вдобавок ко всем перечисленным странностям я обнаружил, что помимо привычного перечня лиц здесь присутствовали и несколько знакомых лиц из пресс-службы, пара кинокомитетских и кто-то с «Мосфильма».

Последнее само по себе удивительно, потому что обычно мы обсуждаем вещи, которые должны будут остаться в довольно узком кругу лиц, а здесь такая разношёрстная публика. Судя по вопросительным взглядам, которыми обменивались остальные члены экипажа, я был не единственным человеком в этой комнате, кто не понимал, что здесь происходит.

Вскоре нам объявили, что по итогам последних испытаний и проверок программа входит в финальную фазу. Ориентир по срокам тоже был уже определён. Но прежде чем перейти к частностям, Сергей Павлович озвучил новость, после которой в зале на секунду как будто время замедлилось вместе с нами.

— Руководство страны приняло решение ослабить режим секретности, — сказал он и прошёлся взглядом по присутствующим, ненадолго задержавшись на наших гостях из прессы.

Из дальнейших его объяснений стало понятно, что секретность сняли не полностью, конечно же. До такого в Советском Союзе никто не дошёл бы даже в состоянии коллективного помутнения. И тем не менее послабления были достаточно внушительными для того, чтобы в газетах заранее появилась информация о том, что Советский Союз готовит пилотируемый полёт к Луне.

На этом моменте мы с Гагариным и Волыновым переглянулись. Сама по себе идея не выглядела безумной, скорее неожиданной. Всё это время мы жили с пониманием, что, чем меньше людей посвящены в детали дела, тем спокойнее работа. И вдруг такой разворот.

Впрочем, причину нам объяснили тут же. Дело в том, что США после аварии в 1967 году хоть и притихли на время, но теперь снова принялись гнуть уверенную линию о победе. Они трубили в СМИ, что программа восстановлена, работы идут по плану, Луну они не сдают и до конца десятилетия туда всё равно полетят.

Насколько это было правдой, сказать сейчас никто не мог. После аварии у них прошли массовые чистки в рядах сотрудников, поэтому наши информаторы ушли в тень.

Как бы там ни было, наши на этот раз не захотели отсиживаться молча, пока конкуренты формируют повестку. Поэтому наверху решили, что и нам пора выходить из тени, чтобы ответить США той же монетой.

Точную дату в открытую называть не собирались, как я понял. По крайней мере, пока. Но само обещание должно было прозвучать чётко и понятно: советский пилотируемый полёт к Луне состоится. И состоится скоро.

Но и это ещё не всё. Дальше нам рассказали о некоторых переменах, которые в большей степени затронут наш экипаж и в меньшей — дублёров. И от всего сказанного мне становилось ещё «веселее», стоило только представить всё то, что ждёт нас впереди.

Было решено пустить в ЕККП журналистов. Конечно же, их число будет ограничено и все они будут из числа проверенных. Шастать где попало они тоже не будут, все их визиты пройдут под контролем. Задавать лишние вопросы кому попало они тоже не имеют права. Всё строго регламентировано. И тем не менее для советского общества это внушительный шаг в сторону открытости.

Для газет собрались сделать официальные фотографии экипажа на фоне флага и специально оборудованной площадки, которая имитирует поверхность Луны. Параллельно с этим «Мосфильм» должен будет начать собирать материал для будущего фильма о лунной экспедиции. То есть нам придётся помимо тренировок, интервью и посещений всякого рода мероприятий консультировать ещё и актёров, которые впоследствии будут нас играть.

Вот на этом моменте я мысленно выругался. Глянул на Гагарина и понял по его лицу, что отчасти он разделяет мои чувства. Да, он привычен к интервью, мероприятиям и вниманию общественности в целом. Но мы с ним за период подготовки много общались, и он не раз говорил, что устал немного от этого, хочет летать и заниматься любимым делом. А тут это…

Что ж, партия сказала надо — комсомол ответил есть.

В принципе я понимал необходимость таких действий, несмотря на то, что конкретно нам работы сильно прибавится. Это не только работа с населением страны, но и политика. К тому же от идеи прямого включения с Луны никто не отказался. Полагаю, руководство страны хочет привлечь внимание не только местной прессы, которую собрать будет не так уж сложно даже за час до события, но и заграничной.

Но что-то мне подсказывало, что помимо вполне очевидных причин было ещё что-то, менее очевидное. Поэтому после совещания я пошёл искать Ершова. Кто, как не он, может быть в курсе нюансов такого рода? Отец и Сергей Павлович, возможно. Но не факт.

Александр Арнольдович стоял в коридоре у окна, курил и смотрел на двор так, будто там происходило что-то куда более интересное, чем только что закончившееся совещание. На самом деле это означало, что он кого-то ждал. И, судя по его реакции, когда я подошёл, этим кем-то был я.

— Это всё, конечно, очень неожиданно, — сказал я, остановившись рядом. — Но что-то мне подсказывает, что где-то здесь зарыта собака, которая пованивает.

Он покосился на меня и усмехнулся.

— А ты, я смотрю, не разучился быстро соображать.

— Это закономерный вывод, — пожал я плечами, — если хоть немного в курсе событий.

Ершов докурил, затушил окурок в тяжёлой стеклянной пепельнице и только после этого ответил:

— Не всё так просто. Ты прав. Нам нужно, чтобы кое-кто снова зашевелился.

— Заговорщики?

— Они самые.

Сказано это было сухо, но я давно уже не обманывался показной безэмоциональностью Ершова. По нему фильм снять можно с названием «50 оттенков сухости Ершова», господи прости за двусмысленность. Надо будет, кстати, деятелям из «Мосфильма» подкинуть идейку. Чую, у бывшего капитана КГБ достаточно интересная жизнь, чтобы снять по её мотивам не одну картину.

Но я отвлёкся. То, что заговорщики ушли в тень, беспокоило Ершова. Полагаю, он ощущал это как затишье перед бурей. И я был с ним солидарен в этих ощущениях.

В последнее время мы с ним перестали играть в осторожные недомолвки, когда речь заходила о действительно важных вещах, поэтому он продолжил:

— После истории с неудавшимся крушением вашего самолёта и кое-чего ещё они залегли на дно. Сидят тихо и не отсвечивают. А нам нужно, чтобы они решили, будто времени осталось мало и пора действовать. Иначе можем упустить момент. Как ты понимаешь, последствия могут быть непредсказуемыми и очень болезненными для страны.

Я помолчал, глядя в окно. Потом сказал:

— Тогда с интервью нужно немного повременить. Выпустить их ближе к старту. Ну или назвать не ту дату старта.

— Предлагаешь соврать на весь мир?

Ершов встретился со мной взглядом, хмыкнул и снова потянулся к пачке.

— Ну да, о чём это я?..

— Считаю, второй вариант будет более выигрышным. Если США не блефуют и они действительно оправились после аварии быстрее, чем предполагалось, то их цель — конец июня — середина июля. Они об этом заявляли ранее. Если мы назовём срок более поздний, это даст ложное ощущение победы. А человек, который уверен в своей победе, становится менее осторожен.

Пока говорил, вспомнил десятки видеороликов со спортсменами, которые расслаблялись на финише и их обгоняли конкуренты буквально за шаг до заветной ленточки.

— Либо они всё же блефуют и проделали тот же трюк, который мы сейчас обсуждаем. Чтобы мы начали спешить и допускать ошибки.

Ершов чуть склонил голову набок.

— Но нам нужен обратный эффект. Нужно, чтобы они действовали, а не продолжали сидеть тихо и молча наблюдать за развитием событий.

— О, думаю, они и так будут действовать. Более того, я уверен, что нам подложат свинью в самое ближайшее время. Только не знаю, каким образом. Навредить технике и сорвать сам запуск? Возможно, но это сложно, так как у нас к охране сейчас относятся серьёзнее, чем когда бы то ни было. Думаю, зайдут с другой стороны, менее очевидной и непредсказуемой.

Ершов кивнул. Видимо, я озвучил его же мысли.

— Думаешь, удар нанесут по вам? Очередное покушение?

Я покачал головой.

— Нет, Александр Арнольдович. Это вряд ли. Они пытались, но промахнулись. Знают, что за нами приглядывают.

Он внимательно посмотрел на меня.

— У тебя основания есть, или ты сейчас красивую теорию строишь?

Немного подумав, я ответил:

— Думаю, есть. Помните один из последних семинаров, на котором я выступал? Ой, прошу вас, не нужно делать удивлённое лицо. Я знаю, что вы за мной приглядываете с тех самых пор, как я поступил в ДОСААФ. Так вот, тогда шептались, что семинар посетят люди из очень высоких кабинетов. Имён я не знаю, сразу говорю. Но думаю, вы и без этого понимаете, о ком я.

— Понимаю. Мы их проверили. Ничего подозрительного не обнаружили. Репутация у них отличная. Похоже, это личная неприязнь. И, судя по всему, — он покосился на меня и прищурился, — взаимная.

— Возможно, — не стал отпираться я. — В конце концов, я космонавт, а не сыскарь. Но я бы всё равно проследил за ними.

Ершов прищурился и задумчиво посмотрел в окно. Это обычно означало, что он начал обдумывать информацию и разговор на этом окончен.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, что можно будет с этим сделать.

На этот раз он усмехнулся уже открыто.

— Иди работай, товарищ Громов. Пока тебя не нагнали журналисты.

Я кисло поморщился и, попрощавшись, ушёл. А журналисты меня всё же настигли. И не раз.

Весна в этом году была ранняя и бурная. Солнце щедро делилось своим теплом, и буквально за несколько дней Звёздный поплыл, закапал, зашуршал, а на деревьях вскоре показалась первая молодая зелень.

С «Мосфильма» к нам прислали не абы кого, а Даниила Храбровицкого, который в это время был на волне популярности. Говорил он спокойно, не напирал, слушал вдумчиво, вникал в самую суть и не пытался всех вокруг немедленно превратить в персонажей. За это ему отдельное спасибо.

— Мне не нужна одна лишь красивая картинка, — сказал он нам при первом знакомстве. — Её и без нас наснимают. Нам нужна правда. В пределах того, что нам разрешат показать, конечно.

После этого он больше наблюдал за нашей работой и лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Да и те были больше неожиданными, чем касались какого-то определённого тренажёра или набившего оскомину: не страшно ли вам лететь на Луну?

В общем, к моему неожиданному удовольствию и тихой радости с ним было довольно легко работать. Чего не скажешь о журналистах и фотографах, которые терзали нас на всю катушку, как только мы попадали в их загребущие лапки.

Первая фотосъёмка для газет по ощущениям была более изматывающей, чем центрифуга. Я ещё с прошлой жизни не любил вот это вот всё: вспышки фотокамер, повторяющиеся вопросы по десятому кругу, бесконечные «встаньте так, улыбнитесь эдак».

Вот и тогда нас заперли в одном из залов ЕККП, где заранее натянули нейтральный задник с флагом, развесили свет и поставили рядом пару узнаваемых космических атрибутов, чтобы любой читатель потом понял, что речь идёт не о шахматном турнире и не о съезде геологов.

Фотографов было несколько. Все, как водится, знали, что именно нам нужно делать.

— Чуть левее, — командовал один.

— Не так строго, — говорил второй.

— Теперь, наоборот, строже, — вносил свою лепту первый.

— Смотрите не в объектив, а поверх него.

— Товарищ Громов, подбородок чуть выше.

— Нет, не настолько.

Рядом щёлкали затворы, кто-то менял лампы, кто-то подсовывал нам шлем, чтобы подержать «для кадра».

И всё в таком духе. К концу съёмки хотелось рычать и умчаться на Луну прям так, пешком. Но приходилось терпеливо выполнять команды и улыбаться. Ну или не улыбаться. Работа есть работа.

Где-то спустя неделю нас собрали в ЕККП, где мы дали первое интервью для телевидения. Вопросы были предсказуемы до обидного: что вы чувствуете перед полётом? Не страшно ли вам? О чём думает советский человек на пороге такого события? Что вы скажете молодёжи? Как относятся к этому ваши близкие?

Эти вопросы я слышал к этому моменту уже много раз, но всё равно отвечал, как в первый раз, сохраняя осторожность. Скажешь что-то лишнее — и газетчики тут же перевернут твои слова и придадут им совершенно иной смысл. Знаем, плавали, и подобного сценария хотелось избежать.

— Ощущения перед полётом? — переспросил я одного особенно бойкого журналиста. — Обычные рабочие. Мы не на прогулку собираемся.

Он немного растерялся, но быстро взял себя в руки.

— И всё же?

— И всё же я в первую очередь думаю о том, чтобы сделать свою работу как следует.

К счастью, этот ответ всех устроил, и от меня отстали, переключив внимание на Юрия Алексеевича, который был более благодушно настроен к журналистам. Да и командир экипажа он.

Храбровицкий в это время стоял чуть в стороне и смотрел, как мы даём интервью. С вопросом он подошёл позже, когда журналистов от нас аккуратно оттеснили.

— Можно один неофициальный вопрос? — спросил он.

— Попробуйте.

— Как думаете, что сложнее: полететь на Луну или остаться здесь и ждать вашего возвращения?

Интересный вопрос, не похожий на все прочие. Да, он спросил, скорее всего, тоже о близких, но сама формулировка мне понравилась. Сначала хотел ответить дежурно. Потом передумал.

— Думаю, это одинаково непросто. Всё зависит от человека. Если говорить только за себя, то мне гораздо проще рисковать собой, чем кем-то. Особенно когда нет возможности повлиять на благополучный исход. Поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь.

Он кивнул, будто именно это и хотел услышать, и больше ничего не спросил.

К июню фото и видео ушли в редакции, а вскоре появились первые публикации. Люди в ЕККП и на улице стали чаще задерживать на нас взгляд. Моя жизнь в очередной раз совершила кульбит и резко изменилась с приходом популярности. При этом сама работа никуда не делась.

К началу июля жизнь как будто выровнялась.

Работа шла. Пресса крутилась где-то на периферии. Храбровицкий время от времени появлялся, смотрел, слушал, что-то записывал. Ершова тоже не было видно, значит, он занят делом.

Дома Катя научилась безошибочно угадывать, когда меня лучше не трогать с порога, а когда можно сразу вручить мне Димку на руки, понимая, что это будет лучшим лекарством после тяжёлого дня.

Ещё одним приятным и неожиданным сюрпризом июля стал звонок Кольцова, с которым мы не общались, наверное, месяца три из-за моей большой загруженности. После выпуска из Качи я поддерживал с парнями связь: когда письмами обменивались, когда созванивались. Но вот вырваться к ним я не мог. Собственно, как и они ко мне.

Я только пришёл домой, поэтому трубку снял сам. Зашипело, затрещало, и кто-то на заднем плане громко сказал: «Дай сюда, ирод!» Я улыбнулся, узнав голос.

— Громов? — Кольцов наконец отвоевал трубку у Зотова. — Жук ты, Громов! Ты чего не сказал, что на Луну собрался? А ещё другом зовёшься.

— Вообще-то я с самого первого дня нашего знакомства говорил, что в космос полечу, в том числе и на Луну, — ответил я с улыбкой. — Рад слышать тебя. Как поживаешь?

— Тю-ю, — протянул он. — То когда было? Да и ты так шутишь, что непонятно, где серьёзно, а где нет. Я нормально поживаю. И не только я. Тут, между прочим, полкомнаты возле телефона собрались. Все хотят убедиться, что ты не зазвездился после всех этих газет и передач.

— Пусть будут спокойны. К звёздам я ещё не полетел. Вот слетаю, тогда поговорим о звёздах.

На заднем плане кто-то что-то заорал, потом послышалась возня, ещё один голос рявкнул, чтобы Кольцов не жадничал, потом все дружно рассмеялись.

И я вместе с ними.

— Передают тебе привет, — сказал Кольцов уже чуть тише. — От всех наших. Даже от тех, кто тебя раньше терпеть не мог. Теперь, видишь ли, гордятся, будто сами тебя в Каче на крыло ставили.

— Передай им, что без них я бы точно не справился.

— Угу, обязательно.

Мы поговорили недолго, но после этого разговора у меня на душе стало заметно светлей. Есть вещи, которые возвращают человеку силы, даже если они продлятся всего минуту. Старый товарищеский гвалт в телефонной трубке — одна из них.

Положив трубку после завершения разговора, я сделал несколько шагов в направлении комнаты, как телефон снова зазвонил.

— Да что ж такое, — буркнул я себе под нос и вернулся к аппарату. — Смольный на проводе, — проговорил я, взяв трубку.

— Ты дома? — прозвучал вопрос.

Звонил отец, и то, как он говорил, заставило меня подобраться и немного напрячься. Что-то в его голосе звучало не так, как обычно. От его тона повеяло проблемами.

— Да, — откинув шутовство, проговорил я.

— Хорошо. Слушай внимательно. У нас возникла одна проблема. Серьёзная.

— Отец, что случилось?

Пауза в трубке была короткой и очень не понравилась мне.

— Не по телефону. Приезжай в ЕККП, здесь всё и узнаешь. Остальные уже должны были выехать сюда. Вызывают всех членов экипажа. Собирайся. И не тяни.

Медленно положив трубку, посмотрел на Катю, которая стояла в дверях кухни и держала в руках стакан со следами муки, затем снова на телефон.

— Серёжа, случилось что-то? — спросила она тихо.

Я посмотрел на неё, потом на приоткрытую дверь комнаты, откуда доносилось сонное детское сопение, и только после этого ответил:

— Похоже, да. Извини, но пельмени попробую позже. Сейчас мне нужно в Москву.

Катя ничего не ответила. Она уже привыкла к внезапно меняющимся планам. Я же вышел из квартиры и почти бегом спустился по лестнице. В голове рождались догадки одна за другой: что-то с ракетой? С техникой? Сергей Павлович, здоровье которого в последнее время всё чаще подводило? Или ещё что?

С этими мыслями я и добрался до места, где мы обычно встречались с Гагариным и Волыновым, если нас срочно вызывали в Москву.

— Привет, — я подошёл к ним и пожал по очереди руки. Выглядел Юрий Алексеевич мрачнее тучи. — Есть какие-то подробности? — спросил я у него, и он кивнул.

— Деталей не знаю, но мне намекнули, что есть вероятность, что нас отстранят от полёта. Поехали, — проговорил он, кивнув на машину.

Приплыли. Меня будто пыльным мешком по голове огрели. Причины для отстранения должны быть крайне весомыми, но сколько бы я ни напрягал свою память, не находил таковых.

Загудел мотор, машина тихонько рыкнула, и мы помчались в Москву, навстречу тревожным новостям.