Космонавт. Том 5

Глава 10

Москва.

Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.

ЕККП. Март 1968 года.

Кабинет у Керимова был просторный, современный, но он совершенно не располагал к долгим, задушевным разговорам. Большой стол, два шкафа, карта на стене, несколько телефонов, графин с водой, тяжёлые шторы, чуть приглушавшие серый дневной свет, и всё — ничего лишнего. Никаких украшательств, которые давали бы хоть намёк на уют и расслабленность.

Всё в кабинете было устроено так, чтобы человек, вошедший сюда, сразу понимал, что времени ему отпущено ровно столько, сколько сочтут нужным.

Василий Игнатьевич Громов стоял у стола, опираясь ладонью на край полированной поверхности, и смотрел на хозяина кабинета в упор. Королёв сидел чуть в стороне, с тростью между колен, постукивал пальцами по набалдашнику и молчал. На первый взгляд могло показаться, будто именно он здесь самый спокойный. Но Керимов знал его слишком давно, чтобы обманываться этой внешней невозмутимостью.

— Я ещё раз говорю, — с нажимом произнёс Громов-старший, — нельзя дёргать на побочные задания тех, кто у нас идёт по лунной программе. И не просто участвует, а стоит ближе других к основному составу. У них и так работы выше крыши. Учёба, тренировки, специальные программы, медики, стенды, теоретическая подготовка. А вы…

Он осёкся на полуслове, потому что Керимов поднял руку в коротком, почти усталом останавливающем жесте.

— Я понимаю твоё беспокойство, Василий Игнатьевич, — терпеливо проговорил он. Так, будто по десятому кругу объясняет первоклашке таблицу умножения. — Понимаю и без дополнительных объяснений и аргументов. Когда проверяют новую технику, риск есть всегда. И вероятность неудачи всегда есть. Но, во-первых, специалисты по машине доложили, что всё в порядке и к работе она готова. Во-вторых, твой сын рискует и без этого. Как и Гагарин. Как и любой из тех, кого вы сами отправляете в космос. А если хочешь его уберечь, то пусть меняет профессию. Вон, в колхозе всегда рук не хватает, а пользы принесёт не меньше!

Последние слова он произнёс уже жёстче.

— Всё. Разговор окончен.

Кулак Керимова глухо стукнул по столу.

В кабинете сразу стало тихо.

Громов тяжело дышал, будто только что пробежался по лестнице, а не стоял на месте. Скулы у него заострились, в глазах видна была злость, сдерживаемая не столько дисциплиной, сколько пониманием, что ещё одна попытка отменить этот дурацкий полёт всё равно ни к чему не приведёт.

Королёв по-прежнему постукивал пальцами по трости и смотрел не на Керимова, а куда-то мимо него, в пространство. Это было не очень хорошо. Когда Сергей Павлович начинал смотреть вот так, значит, внутри у него лютовала буря куда более неприятная, чем обычное раздражение.

Керимов провёл ладонью по макушке и заговорил уже тише, без прежнего нажима:

— Думаешь, мне это нравится? Не нравится, смею тебя заверить. И не только мне. Но изменить или отменить хоть что-то я не могу, даже если бы хотел. Не в моей это власти. Приказ спустили сверху. В жёсткой форме. Мнения нашего не спрашивали. Чётко было велено, чтобы товарищи Гагарин и Громов летели на МиГ-15УТИ. Никаких иных толкований приказ не подразумевает. Откосить тоже не получится, я искал такую возможность. Нам остаётся только подчиниться.

Громов дёрнул щекой, но промолчал.

— Да, машина учебная, но задание рядовое, — продолжил Керимов. — Не первый раз люди на такие вылеты уходят. И не последний. Не надо делать из этого катастрофу раньше времени.

На слове «катастрофу» Королёв наконец медленно перевёл взгляд на него и посмотрел в упор. Ничего не сказал, но в этом взгляде было достаточно, чтобы любой другой человек немедленно поправился или отступил. Но Керимов не любой другой человек, поэтому и поправляться не стал. Только сжал губы в узкую линию и ответил таким же взглядом.

— Значит, всё? — сухо спросил Королёв.

— Всё, — ответил Керимов. — Хотел бы сказать иначе, но не могу.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в полной тишине. Потом Королёв тяжело поднялся, опираясь на трость.

— Пойдём, Василий Игнатьевич.

Громов отступил от стола не сразу. Потом всё же сделал шаг, будто заставил себя. Затем коротко кивнул и повернулся к двери.

Уже в коридоре, когда дверь кабинета за ними закрылась, он негромко, но зло проговорил:

— Не нравится мне это.

Королёв неопределённо качнул головой и хмыкнул.

— Если приказ сверху, значит, у Керимова и правда выбора нет.

— Да знаю я, — отмахнулся Громов. — Если бы он мог, повлиял бы. Что я, Керимова не знаю, что ли? Но от этого не легче.

Они медленно пошли по длинному коридору. За матовыми стёклами дверей звенели телефоны, люди быстро проходили мимо них, здоровались. Где-то в стороне хлопнула дверь. Обычная рабочая жизнь большого учреждения шла своим ходом и не собиралась подстраиваться под чужие дурные предчувствия.

— Что делать будем? — спросил Громов через несколько шагов. — Они лучше всех справляются. Ты сам знаешь. У нас на носу беспилотный пуск. Если аппарат сядет как надо, тогда и сам полёт уже перестанет быть чем-то абстрактным и получит точную дату. А их дёргают чёрт знает на что…

Королёв недовольно подвигал челюстью. В глазах у него читалось глухое раздражение. Оно часто появлялось у него не тогда, когда что-то не получалось, а тогда, когда всё было понятно и при этом ничего нельзя было сделать.

— Ждать будем, — сказал он наконец. — Что ещё остаётся, Вася? Да и вылет этот не первый в своём роде. Рядовое задание, как сказал Керимов. Это тебе не на Луну лететь. Нечего переживать.

Прозвучало это буднично, но оба понимали, что сказано всё было без всякой убеждённости.

Громов усмехнулся, но без намёка на веселье.

— Вот именно, что не на Луну. А тревожно почему-то так, будто именно туда их и отправляют.

Королёв остановился на секунду, опёрся на трость покрепче и посмотрел на него так пристально, будто хотел что-то отыскать в лице друга.

— Предчувствие?

— Предчувствие, — коротко ответил Громов.

— Плохой ты в этом смысле человек, Вася, — проговорил Королёв и ссутулился. — Слишком редко тревожишься без причины. Я же помню, какую бучу ты поднял тогда… перед взрывом.

— Вот и я о том же.

Они пошли дальше. Медленно. Оба молчали, потому что всё, что можно было сказать, сказано было в кабинете. Теперь и правда оставалось только ждать. А ждать в такие минуты оба умели плохо.

У выхода Королёв тяжело вздохнул и проговорил уже спокойнее:

— Ладно. Посмотрим. Может, зря мы тут сами себя изводим.

Громов не ответил.

Только посмотрел в окно на низкое небо и подумал, что очень хотел бы сейчас оказаться неправ.

— Хотя есть у меня одна идея, — продолжил Королёв и тоже посмотрел на небо. — Пошлём туда Ершова. Он такая заноза в заднице, что точно докопается до всего. Даже если там нет ничего — найдёт.

Они переглянулись и рассмеялись. О дотошном характере бывшего капитана КГБ в ЕККП уже ходили легенды вперемешку с анекдотами.

Когда нас с Гагариным развернули на Чкаловский, я ещё пытался цепляться за остатки иллюзий, пытался списать всё на какое-то другое совпадение. Но по прибытии на место понял, что зря пытаюсь.

Доехали мы в каком-то гнетущем молчании. Гагарин сначала пару раз попытался завести разговор на нейтральные темы, но быстро понял, что я сегодня не лучший собеседник, и замолчал. К счастью, он списал это на усталость и раздражение из-за сорванных выходных, а я не спешил его переубеждать в этом.

На месте нас встретили так, как и положено: по-деловому и быстро. В таких местах люди вообще не любят тратить слова на то, что и так понятно. Один сопровождающий провёл нас внутрь, другой забрал бумаги, третий коротко пояснил, что дальнейшие указания будут после размещения и уточнения графика.

Я слушал, кивал и одновременно цеплялся взглядом за всё подряд. Искал хоть что-то, пытался найти подсказки в лицах прохожих, в их походке, интонациях. Наблюдал, как они переглядываются между собой, есть ли здесь нервозность или, наоборот, слишком уж выверенная будничность.

Пока что ничего не увидел.

Обычная рабочая база, как и многие, которые я успел увидеть до этого. Ничего нового. Если и умалчивали что-то, то это была обычная секретность, когда половину тебе не договаривают не потому, что хотят что-то скрыть именно от тебя, а потому, что у них так вся жизнь устроена.

Нас разместили в небольшой комнате при служебном корпусе. Две кровати, стол, умывальник в конце коридора, серое одеяло, пахнущее казённым бельём, и окно, в которое было видно только кусок двора и стоящий под углом бензовоз. Вот и все удобства.

Юрий скинул сумку на кровать и посмотрел на меня.

— Ты какой-то сегодня совсем мрачный, Серёжа.

— Не выспался, — буркнул я.

Он цыкнул и согласно кивнул.

— Мы все не выспались.

И тут же, не дожидаясь моей реакции, добавил уже серьёзнее:

— Если что-то не так — говори.

В другое время я, может, и сказал бы что-нибудь уклончивое, но сейчас у меня внутри и без того все нервы были натянуты, как струны. Того и гляди лопнут. Поэтому я кивнул и пообещал:

— Если будет что говорить — скажу.

Он внимательно посмотрел на меня ещё секунду, потом тоже кивнул, принимая ответ таким, какой есть.

— Ладно. Тогда ждём дальнейших указаний.

Ждать я не собирался. Сидеть на месте и надеяться, что судьба сама вдруг проявит милость, — это не стратегия и не в моих правилах. Особенно сейчас, когда я знаю, что произойдёт, если я буду бездействовать. История не изменилась, всё осталось так же. Только на месте прежнего напарника Гагарина оказался я.

Через несколько минут я вышел в коридор под предлогом, будто хочу узнать насчёт дальнейшего распорядка.

У дежурного по корпусу я выяснил немногое. Расписание ещё уточнялось. Состав группы определяли наверху. Возможно, сегодня будет только вводный разбор, а сама работа — завтра. Возможно, наоборот, часть мероприятий начнётся с вечера. В общем, обычная история, когда решения спускаются по цепочке кусками и каждый на месте знает только тот кусок, который касается лично его.

Но одна полезная деталь всё-таки всплыла.

Полковник, который должен был вести с нами разговор, прилетел не отсюда, а из Москвы, и ждали его с минуты на минуту.

Значит, решение действительно важное. Не местная самодеятельность.

Я вернулся в комнату, посидел ровно столько, чтобы не вызвать лишних вопросов, и пошёл искать уже не дежурного, а кого-нибудь из технического состава. Не напрямую, конечно. В таких местах, если слишком нагло суёшь нос не в свою область, сразу начинаешь выглядеть человеком с нехорошим интересом.

На этот раз мне повезло, и довольно быстро. В коридоре соседнего корпуса я столкнулся с инженером, которого видел раньше на одном из совместных разборов в Звёздном городке. Близко знакомы мы не были, но лица друг друга мы часто видели, успели примелькаться. Он тоже меня узнал, остановился, поздоровался.

— Товарищ лейтенант. Какими судьбами?

— Нас сюда перекинули по распоряжению, — ответил я, пожимая его руку. — Сами пока толком не знаем, зачем именно.

Он усмехнулся.

— Это у нас любят.

— А вы здесь по самолётной части? — будто между прочим уточнил я.

— По ней самой.

— И как обстановка?

Он пожал плечами.

— Да обычная, в общем-то. Машины летают, техники работают, начальство требует невозможного, а потом удивляется, почему всё делается не за пять минут.

Сказано было так обыденно и привычно, что я даже на секунду расслабился.

— Серьёзных проблем нет?

Вот тут он посмотрел на меня чуть внимательнее, с подозрением.

Вот же ж, поспешил. Слишком в лоб. Пришлось выкручиваться:

— В нашем деле, знаете ли, ко всем «всё нормально» стоит относиться с некоторой долей подозрения.

Он немного расслабился, сменил позу, и напряжение чуть спало.

— Это правильно. Подозрение — полезное качество. Но если ты про аврал или поломку какую-то, то нет, ничего такого не видел.

Он замолчал, но потом добавил негромко:

— По крайней мере, мне об этом не говорили.

Его оговорку я тоже учёл. Не говорили ещё не означает, что их нет. Но это уже хоть что-то.

— А метео? — спросил я.

— Что метео?

— Не балует?

— Да вроде не особо. Но ты же знаешь, это не моя компетенция.

Я улыбнулся и протянул руку.

— Спасибо, — поблагодарил я.

По лицу знакомца я понял, что он хочет о чём-то спросить, но почему-то колебался. Он уже собрался идти дальше, но всё-таки спросил:

— А чего это ты так дотошно выспрашиваешь всё?

— Учусь, — пояснил я. — Пока не поздно.

Ответ его устроил, и он, наконец, отправился по своим делам.

Когда я вышел во двор, воздух показался ещё холоднее, чем утром. Небо висело низко, ровным серым пластом. Где-то в стороне прогревали двигатель. Звук был вязкий, тяжёлый и сегодня совершенно не радовал слух.

Я постоял несколько секунд, глядя вверх, будто мог что-то прочесть по этой серой каше.

Всё это было странно. Да и совпадений слишком много, чтобы махнуть рукой. Нужно сделать следующий ход. Только очень аккуратно.

Паникёр здесь никому не нужен. Человек, который начинает вдруг без оснований лезть в регламенты, в метеосводки и в предполётные бумажки, — тоже. Значит, нужен предлог. Желательно такой, который не противоречит ни моему положению, ни времени, ни обычаям.

Предлог нашёлся сам собой, когда нас наконец позвали на разговор.

В небольшом кабинете собрались четверо: мы с Гагариным, тот самый прибывший из Москвы полковник и ещё один подполковник из местных. Разговор пошёл скупой и без предисловий. Нам сообщили, что в ближайшие сутки планируется серия учебно-проверочных мероприятий по лётной линии, и часть слушателей-космонавтов будет задействована в них в качестве проходящих восстановление и подтверждение допуска. Формулировка была гладкая, правильная и оттого неприятная. Под неё можно подвести что угодно.

Гагарин слушал внимательно, только уточнил пару рабочих моментов и кивнул, принимая всё.

Я же дождался паузы и спросил:

— Разрешите вопрос, товарищ полковник?

— Задавайте.

— Состав вылетов и распределение по машинам уже определены?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Частично.

— В таком случае прошу разрешения ознакомиться с программой на нашу группу заранее. Чтобы не тратить лишнее время уже на месте.

Полковник чуть прищурился.

— Боитесь не справиться, товарищ Громов?

Сказано было с едва заметной насмешкой.

— Наоборот, товарищ полковник. Не люблю импровизацию там, где можно заранее снять лишние вопросы.

Он помолчал пару секунд.

— Похвально.

Затем перевёл взгляд на местного подполковника.

— Дайте им после совещания вводную часть. Без лишнего.

— Есть.

Ура, первая победа. Это, конечно, не допуск к машине и даже не разрешение просмотреть бумаги по технике, но уже хоть что-то.

После разговора Гагарин задержал меня у двери.

— Ты что-то задумал?

— Пока только пытаюсь понять, чем нас собираются занять, — ответил я.

— И именно поэтому смотришь на всех волком?

— Просто день такой.

Он грустно усмехнулся и покачал головой.

— Серёжа, я ведь не дурак.

— Я знаю.

Он ещё секунду смотрел на меня. Потом тихо сказал:

— Ладно. Только если собрался лезть поперёк начальства, делай это с умом.

— Постараюсь.

— Вот и старайся.

На вводной нам дали минимум. Восстановительные полёты и контрольные элементы. Ничего особенного. Обычная, если смотреть со стороны, работа. Но одно словосочетание всё же привлекло моё внимание: погодное окно. О нём сказали, что оно маленькое, неустойчивое и с возможным ухудшением.

Я слушал, кивал, а сам думал, что делать дальше. Бежать с криком «Отменяйте всё!» — не годится. Это верный способ вылететь не только отсюда, но и из лунной программы.

Когда разбор закончился, я дождался момента, когда местный подполковник остался без лишних ушей, и подошёл к нему.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Прошу разрешить мне перед завтрашней работой дополнительно ознакомиться с метеосводкой и ограничениями по зоне.

Он удивлённо поднял брови, но раздражения я в нём не чувствовал. Только любопытство.

— Зачем?

— Хочу освежить в голове картину до начала вылета. Всё-таки мы не местные, обстановку знаем хуже вашего.

Он посмотрел на меня, прикинул что-то в уме.

— Дотошный вы, товарищ Громов, — озвучил он свои выводы и подкрутил ус.

— Стараюсь быть полезным, товарищ подполковник, — изобразил я из себя ретивого и восторженного лейтенанта.

— Полезность и излишняя инициатива — не одно и то же, — поморщился подполковник. Видимо, я перестарался со своей актёрской игрой.

— Так точно, товарищ подполковник.

Он чуть помедлил и всё же сказал:

— С метео вас ознакомят. Но в пределах необходимого.

— Благодарю, товарищ подполковник.

Вечером Гагарин предложил пойти в столовую вместе. Я не отказался. Наоборот, сейчас лучше было не исчезать и не вести себя так, будто у меня свои отдельные дела. За ужином он говорил мало. Видно, сам чувствовал, что обстановка какая-то скомканная.

Уже на выходе он вдруг спросил:

— Это из-за погоды?

Я сделал вид, что не сразу понял.

— Что именно?

— Ты с самого приезда на взводе. Погода тебе не нравится?

Вот ведь чёрт. Слишком наблюдательный.

— Не люблю, когда окно маленькое, а все делают вид, что это мелочь, — отчасти признался я. И ведь это даже не было ложью.

Он кивнул.

— Справедливо. Но и отменять из-за каждой серой тучи никто ничего не будет. Так что расслабься. Не думал, что ты такой… перестраховщик.

Гагарин легонько похлопал меня по плечу, улыбнулся и вышел из столовой. Я проводил его взглядом и вздохнул. Эх, если бы всё дело было в моих надуманных переживаниях… было бы неплохо.

Но сам-то я знаю, что времени у меня осталось совсем мало. И действовать придётся так, чтобы не подставиться под начальственный окрик и при этом всё-таки успеть влезть туда, куда мне лезть вроде бы не положено.

А значит, утром первым делом мне придётся добиться возможности подобраться как можно ближе к машине.

Утром нас подняли рано.

Сон, если честно, был дрянной. Не то чтобы я вообще не спал, но толку от такого сна немного. Голова тяжёлая, мысли ворочаются с трудом, как огромные валуны, и внутри с самого пробуждения липкое ощущение, что сегодня что-то пойдёт не так, а ты ещё даже не знаешь, с какого именно края начнёт трещать. Хотя вру, я знаю, что пойдёт не так и где будет трещать.

Гагарин, судя по виду, тоже отдохнул не лучшим образом, но держался, как обычно, собранно. Только под глазами тени обозначились чуть сильнее, чем вчера.

После короткого завтрака нас развели по разным участкам подготовки. Сначала — общий инструктаж. Затем — уточнение по метео и зоне. И, как вишенка на торте, — ожидание, которое в подобных местах всегда съедает больше нервов, чем любая работа.

Метеосводку я слушал особенно внимательно. Предрекали низкую облачность, местами ухудшение видимости. Ничего критичного. Я в такую погоду летал ни раз и не два.

Докладчик говорил без желания что-либо приукрасить. Это само по себе было неплохо. Гораздо хуже, когда человек начинает бодриться там, где бодриться не с чего. Но меня сейчас интересовали не столько сами слова, сколько реакция тех, кто сидел вокруг. Но и тут меня ждал облом. Все выглядели… нормально.

После разбора я всё же дождался момента и обратился к офицеру, который вёл метеочасть.

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

— Задавайте.

— По нижней кромке тенденция какая? На улучшение или болтать будет?

Он поднял на меня глаза.

— По предварительным данным — болтать будет. Резкого провала не ожидаем, но и хорошего окна не обещаю.

— Благодарю.

После этого нас снова повели ждать. И вот здесь началось то, что я ненавижу больше всего: формально ты при деле, а фактически — хрен там. Сидишь, пьёшь уже второй чай, от которого в животе пусто, а во рту кисло, и сделать ничего нельзя — таков уклад.

К обеду я наконец понял, где можно попробовать зайти так, чтобы приблизиться к машине.

Когда нас повели на предполётный участок, я сделал то, что в моей ситуации выглядело вполне естественно: начал задавать вопросы о порядке подготовки слушателей-космонавтов к восстановительным вылетам.

И это сработало.

Один из местных капитанов, отвечавший за сопровождение по лётной линии, сначала отмахивался, говорил односложно, но потом всё же начал объяснять подробнее. Видимо, решил, что проще ответить, чем терпеть рядом настырного лейтенанта, который всё равно не отстанет.

Из его слов я понял, что машина ещё проходит обычный предполётный цикл, а окончательное подтверждение готовности будет ближе к вылету. А ещё часть технического состава работала с ней с ночи. И, что особенно интересно, вечером что-то перепроверяли повторно.

Услышав это, я остановился у стола с разложенными листами и будто между прочим спросил:

— Что-то нашли?

Капитан посмотрел на меня с лёгким раздражением.

— Кто?

— Техники.

— А вам зачем?

— Для общего понимания. Если машину ночью гоняли повторно, значит, был повод.

Он поколебался секунду, потом ответил:

— Повода не было, был порядок. После уточнения по одной позиции решили перепроверить. Всё.

— По какой позиции?

Теперь он посмотрел уже жёстче.

— Товарищ Громов, вы сейчас зачем это спрашиваете?

Пришлось тут же отступить на шаг и обезоруживающе улыбнуться:

— Природное любопытство, товарищ капитан. Прошу прощения за назойливость.

Он ещё секунду сверлил меня взглядом, потом всё-таки смягчился.

— По конкретике — не ваше дело. Вам нужно знать лишь то, что по итогу машина допущена. Этого достаточно.

Я кивнул и отошёл. Формально он прав. По сути — ни черта. Где-то здесь был шероховатый участок, который решили не раздувать. Вопрос только — где?

Гагарин нашёл меня минут через десять. Подошёл с таким видом, будто просто случайно оказался рядом, хотя я уже понял: он за мной приглядывает.

— Опять копаешь? — спросил он негромко.

— Разбираюсь.

— В чём именно?

— В том, почему нас сюда дёрнули именно сейчас.

— Потому что приказали.

— Это не ответ.

— А другого может и не быть.

Я промолчал.

Он посмотрел по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и сказал уже тише:

— Серёжа, я понимаю, что тебе здесь не по себе. Мне, признаться, тоже эта спешка не нравится. Но если ты сейчас начнёшь слишком явно лезть в техническую часть, тебя быстро осадят. И тогда ты можешь потерять куда больше.

— Я это понимаю, — ответил я, а мысленно добавил, что если не буду лезть, то мы оба потеряем жизнь.

Он мне не поверил. Я это по взгляду понял.

— Ты чего на самом деле боишься? — спросил он у меня после недолгой паузы, во время которой он пытался понять по моему лицу причину моего поведения.

— Того, что всё складывается слишком неудачно сразу по нескольким пунктам, а все делают вид, будто это обычная рутина.

Он медленно кивнул.

— Такое бывает.

— И иногда заканчивается плохо.

— Иногда — да.

Я посмотрел на него и вдруг подумал, что, если бы он знал всю картину целиком, сам бы первым поднял на уши половину Чкаловского.

Больше мы с ним не говорили на эту тему. Уж не знаю, что он подумал обо мне, возможно, его мнение обо мне слегка переменилось и не в лучшую сторону. Но отступить я не мог.

Тогда я предпринял ещё одну попытку, которая была возможна в этой ситуации, — пошёл к старшему по нашей линии и официально попросил разрешения присутствовать при дополнительном ознакомлении с предполётной последовательностью именно как слушателю, восстанавливающему и уточняющему порядок действий перед возможным своим вылетом.

Старший, подполковник с невыспавшейся физиономией и нависшими веками, выслушал меня без видимого восторга.

— Вам зачем это? Ваша очередь сегодня ещё не стоит.

— Чтобы не тратить время потом, товарищ подполковник.

— Все вы очень любите экономить время начальства, а потом почему-то тратите моё.

— Виноват. Но прошу разрешить.

Он постучал карандашом по столу, прикидывая варианты.

— Только без самовольных перемещений. Стоите там, где скажут. Смотрите, слушаете, не мешаете. Ясно?

— Так точно, — просиял я.

— И ещё, товарищ Громов.

— Слушаю.

— Если я услышу, что вы полезли к техникам с умными вопросами не по адресу, отстраню от всего к чёртовой матери. Ясно?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Идите.

Вот так я и оказался достаточно близко, чтобы хотя бы видеть издалека, что там происходит.

Серый самолёт стоял на стоянке, привычный и с виду совершенно обыкновенный. Если не знать, что именно он лишит жизни человека, который при жизни стал легендой.

Возле него спокойно работали специалисты. Паники или напряжённых лиц видно не было. Но я всё равно стоял в стороне, где приказали, и смотрел, кто подходит к машине, кто отходит, кто что-то отмечает в бумагах.

Один из техников, плотный мужик лет сорока с измазанными маслом пальцами, дважды возвращался к одному и тому же борту. Сначала с другим специалистом, потом уже один. Во второй раз он пробыл там недолго, но вышел с недовольным лицом. Будто увидел какую-то проблему, которая была не критичной, но неприятной. Из тех, что могут всплыть в самый неподходящий момент, если на них махнуть рукой.

Я запомнил его.

Потом увидел ещё одного — молодого, нервного. Он держался чуть в стороне, но выглядел слишком уж исполнительным.

Его я тоже запомнил. Он показался мне подозрительным.

Вскоре я начал улавливать обрывки фраз:

«…ещё раз проверь».

«…да уже смотрели».

«…по журналу сходится».

«…сходится-то сходится, но…»

Слышно было плохо из-за ветра и шума, но вот это «но» я услышал отчётливо. Жаль, продолжение я не расслышал — ветер унёс остаток фразы.

Подойти и спросить: «Что у вас происходит?» — я, разумеется, не мог. Меня бы просто отправили туда, откуда пришёл, и были бы правы. Поэтому оставалось смотреть и слушать дальше.

Через несколько минут меня окликнули и велели отойти. Ознакомление закончилось. Всё, что могли показать постороннему для этой цепочки человеку, уже показали.

Возвращаясь к корпусу, я мысленно перебирал способы отсрочить вылет или, ещё лучше, отменить. Но в голову ничего не приходило. Похоже, придётся лететь и действовать по ситуации. Так, что я помню из той аварии? Причины, вроде как, до конца так и не установили…

— Громов, — мои размышления прервал знакомый голос.

Я резко поднял голову и зашарил взглядом по лицам прохожих.

— Сзади, — услышал я смешок.

Обернувшись, я увидел Ершова. Не знаю, по какой причине он здесь околачивается, но я чертовски рад его видеть.

— Александр Арнольдович, — не скрывая радости от встречи, я направился к нему. — Рад вас видеть.

Он удивлённо приподнял брови.

— Да ну? Не часто мне доводилось слышать нечто подобное. Обычно всё с точностью да наоборот.

По его тону мне стало понятно, что день у него тоже был не сахар. Настолько, что он даже шутить начал.

— Глупости, Александр Арнольдович, — поддержал шутку я. — Кто может быть вам не рад? Быть такого не может. Вы же душа любой компании.

— На троечку, Громов, — поморщился Ершов. — Ты можешь врать лучше.

Я пожал плечами. Мол, как есть.

— Что у тебя? — спросил он, прикуривая папиросу.

— Не здесь, — покачал головой я.

Он глянул на меня чуть внимательнее и без вопросов кивнул. Отошли за угол корпуса, туда, где меньше людей и ветер глушит голоса.

Ершов сунул руку в карман и требовательно посмотрел на меня.

— Говори. Ты ж не просто так рад видеть меня.

Я пару секунд собирался с мыслями. Тут нельзя было ни недоговорить слишком сильно, ни выдать лишнего.

— Не просто, вы правы. Мне этот приказ не нравится, — сказал я.

— Он никому не нравится. Именно поэтому я здесь.

— Нет. Я не про это. Думаю, это подстава.

Он даже не моргнул, только лицо стало жёстче.

— Объясни.

— Не могу нормально объяснить, — ответил я тихо. — Это… предчувствие, если вам угодно. Слишком много дряни сходится в одном месте. Спешка. Погода. Непонятная перекидка. И самолёт этот мне не нравится тоже.

Ершов сощурился.

— Ты к нему даже не приближался.

— Не приближался. Но видел техников. Видел, как они возле него ходят. Видел лица. И слышал обрывки разговоров. Там что-то есть, Александр Арнольдович. Может, мелочь. Может, уже всё исправили. А может, не до конца.

Он молчал.

Я продолжил быстрее, потому что времени на длинную речь не было:

— Я не паникую на пустом месте. И вы это знаете, как и меня успели изучить неплохо, я в этом уверен. Устроить здесь скандал я тоже не могу. Меня просто заткнут. Но вы можете подобраться ближе, чем я. У вас для этого полномочий хватит. Вы сможете узнать, кто работал с машиной накануне. Что именно перепроверили вечером. Кто подписывал готовность. И не было ли там чего-то такого, что осталось неисправным.

Ершов всё ещё смотрел на меня тяжёлым взглядом, в котором не было и намёка на мягкость.

— Откуда у тебя такой нюх, Сергей?

Очень неудобный вопрос.

— От папы с мамой, — отшутился я.

— Не умничай.

— Я не умничаю. Я серьёзно.

Пауза затянулась.

Потом он вдруг спросил:

— Ты именно за Гагарина сейчас переживаешь?

Я не стал юлить.

— За него тоже.

— А ещё за кого?

— За того, кто с ним полетит. То есть за себя.

Ершов выдохнул дым через нос и отвёл взгляд в сторону.

— Это всё звучит хреново.

— Знаю.

— И голословно.

— Знаю.

— И всё равно ты пришёл ко мне.

— Потому что вы не идиот, умеете докапываться до сути и не отмахнётесь просто так.

Он покосился на меня с мрачной усмешкой.

— Лестью решил взять?

— Отнюдь, озвучил известные мне факты.

Ершов помолчал ещё немного, затем спросил уже совершенно деловым тоном:

— Кого именно ты видел у самолёта?

Вот этого я и добивался.

Я коротко описал обоих техников. Плотного, старшего, с недовольным лицом. И молодого, дёрганого. Сказал, где стояли, как подходили, что слышал. Говорил без лишних фантазий и домыслов. Только факты.

Ершов слушал внимательно, не перебивая.

— Ещё что?

— По метео ещё так себе, окно дрянное. Не критично, но приятного мало. А все как будто решили, что раз не критично, значит, можно не придавать значения.

— Это обычное дело.

— Знаю. Но сейчас мне не нравится именно совокупность всех сложившихся факторов.

Он кивнул.

— Допустим. Что ты от меня конкретно хочешь?

— Проследите за теми, кто занимался самолётом. Очень внимательно. Не в открытую. Просто проследите. Кто что говорит. Кто нервничает. Кто пытается замять тему быстрее, чем надо.

Ершов внимательно посмотрел мне в глаза.

— Ты так говоришь, будто больше не свидимся.

Я снова слегка пожал плечами и криво улыбнулся.

— Есть такая возможность. В нашей работе она всегда не равна нулю. Но, если что-то пойдёт не так, вы знаете, в какую сторону смотреть. Я думаю, это диверсия, а не обычный вылет.

— С чего бы? Ты не настолько масштабная личность, чтобы…

Он умолк и вытаращился на меня. Я улыбнулся и кивнул. Понял, значит.

— Я да, а вот мой напарник — нет. Вы только подумайте, какой урон для страны будет, если с ним что-то случится. В глазах людей он больше, чем просто человек. Он первый, кто побывал за пределами планеты. Его возят по другим странам, как символ могущества нашей страны. Если убрать ключевые фигуры, которые привели нашу страну к победе, это сильно ударит по уверенности и настроению наших людей. И я говорю не только про обычных граждан, но и про учёных, которые работают сейчас изо всех сил не только ради идеи величия страны, но и потому, что у них перед глазами люди таких масштабов, которые своими руками меняют вообще всё, о чём мы знали.

Он задумчиво покачал головой.

— Ты ведь понимаешь, что, если ничего не всплывёт, будешь выглядеть дёрганым паникёром? Слишком широко и глобально ты замахнулся.

— Пусть.

— А если всплывёт?

Я посмотрел в темноту двора, где за корпусами суетились люди, и ответил:

— Тогда будет уже не до того, как я выгляжу.

Ершов отправил в полёт бычок и невесело проговорил:

— Логично.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Ладно, я посмотрю. Тем более меня твой отец и Королёв отправили с тем же заданием.

Я посмотрел на него с возмущением. Вот жук. То есть ему мои объяснения были ни к чему. Он просто воспользовался ситуацией и вытащил всё, что только мог. А потом я улыбнулся. Именно такой Ершов мне и нужен. Он не упустит ничего.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени, — отрезал он. — И вот ещё что, Сергей.

— Слушаю.

— Если ты что-то недоговариваешь, а ты точно что-то недоговариваешь, то подумай дважды. Потому что, если всё действительно настолько серьёзно, как ты предположил, тогда каждая мелочь важна. Это уже преступление не только против одного человека, а против всей страны.

— Понимаю. Но больше я не могу вам ничего сказать.

— Надеюсь, что понимаешь.

Он застегнул плащ до конца и уже собрался уходить, но всё-таки задержался и спросил:

— Гагарину говорил?

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока у меня нет ничего, кроме чутья и обрывков.

— Правильно, — сказал Ершов. — Не стоит ему пока знать. Если что, я сам аккуратно скажу.

— Хорошо.

Ершов кивнул и ушёл, быстро растворившись в серой вечерней темноте. А я остался стоять у стены корпуса и вдруг отчётливо понял одну неприятную вещь: до этого момента я всё ещё надеялся, что сумею найти простое решение. Один правильный разговор. Один вовремя заданный вопрос. Один человек, который махнёт рукой и скажет: «Отменить. Перенести. Перепроверить всё заново».

Теперь стало окончательно понятно, что простого решения не будет. Значит, придётся идти сложным путём. То есть лететь.

К нашему корпусу я вернулся затемно. Гагарин сидел за столом и что-то просматривал в бумагах. Когда я вошёл, он поднял голову.

— Где был? — не здороваясь, поинтересовался он.

— Воздухом дышал.

— И как? Полезно?

— Не особенно.

Он внимательно посмотрел на меня, потом отложил бумаги в сторону.

— Завтра будет длинный день.

— Знаю.

— Постарайся хоть немного поспать.

— Постараюсь.

Он помолчал, потом вдруг сказал совершенно спокойно:

— Что бы тебя там ни грызло, не давай этому занять твою голову во время работы. В воздухе за лишние мысли дорого платят.

Я кивнул.

— Понял.

И ведь он, как всегда, был прав. Только вся беда заключалась в том, что именно эти лишние мысли сейчас, возможно, и были тем единственным, что ещё могло нас вытащить из этой задницы.