Космонавт. Том 5

Глава 25

Земля к этому времени почти полностью заполнила собой иллюминатор.

Сначала, после Луны, она продолжительное время казалась нам далёкой. Потом, по мере нашего приближения, начала понемногу расти. Я смотрел на неё и буквально физически ощущал приближение к дому.

Казалось бы, можно было уже выдохнуть после того, что мы пережили. Починили модуль успешно, взлетели без проблем, состыковались. Обратная дорога к Земле тоже прошла без происшествий. В общем, всё самое скверное будто бы осталось позади.

Но я ощущал какую-то смутную тревогу. В груди будто засел беспокойный червячок, который ворочался там и неприятно щекотал нутро.

К тому же я слишком хорошо знал цену подобным мыслям. Стоит лишь человеку раньше времени решить, будто невзгоды закончились, как жизнь тут же норовит напомнить ему, что он опять поторопился с выводами.

Поэтому мы не расслаблялись.

Корабль уже был приведён в нужную конфигурацию. Всё лишнее, что должно было быть сброшено перед входом в атмосферу, приготовили к отделению.

С Земли шли команды. Мы подтверждали выполнение или проверяли, или сверяли. Всё это мы давно знали наизусть, но таков был протокол.

— «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность к разделению отсеков и входу в атмосферу.

— «Заря», я «Рубин». Готовность подтверждаем, — ответил Гагарин и приготовился к следующему шагу.

Пауза.

— Разделение, — сказал Волынов.

Юрий Алексеевич подтвердил команду, и мы приготовились ощутить привычный толчок.

Он последовал, но какой-то не такой.

Не то чтобы слабый. Просто… странный по моим личным ощущениям. Как будто что-то сработало, но не до конца. Я это почувствовал ещё до того, как успел осмыслить. А потом увидел на панели несоответствие, и внутри у меня всё неприятно засосало под ложечкой.

После штатного отделения несколько индикаторов должны были погаснуть сразу. Но они не погасли.

Несколько секунд я подождал, надеясь на небольшой сбой. Но они продолжали гореть.

— Юра, — проговорил я очень спокойно, приняв неизбежное. — Подожди.

Он повернул голову:

— Что?

— Не всё ушло.

Юрий Алексеевич перевёл взгляд на панель. Волынов тоже.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

— Может, запаздывает? — спросил Волынов.

Очень хотелось бы. Но нет.

Если бы это была просто задержка по индикации, я бы и сам за неё с радостью ухватился. Но ситуация была знакомая. Такое уже случалось в истории космонавтики. Тогда агрегатный отсек не ушёл полностью, а потом начал тащить за собой спускаемый аппарат, превращая нормальный вход в атмосферу в опасную авантюру.

— Хвост висит, — сказал я. — Похоже, агрегатный отсек не отделился полностью.

С Земли как раз запросили подтверждение штатного разделения. Юрий Алексеевич отвечать сразу не стал. Сначала посмотрел на меня.

— Уверен?

— Да.

— Почему?

— Потому что питание с хвоста всё ещё у нас, — я ткнул пальцем в панель. — После штатного отделения его здесь быть не должно.

Он подумал ровно секунду и вышел на связь:

— «Заря», я «Рубин». Есть подозрение на неполное отделение агрегатного отсека. Повторяю: неполное отделение.

— «Рубин», я «Заря». Назовите признаки.

Пока Юрий Алексеевич докладывал на Землю, я быстро прокручивал в голове, что будет дальше, если агрегатный отсек так и останется висеть.

Если он не отошёл, значит, спускаемый аппарат может войти в атмосферу не в расчётной ориентации, теплозащитным экраном не строго вперёд, а с уводом. Тогда начнутся закрутка, лишние перегрузки и совсем другой нагрев корпуса.

А там уже как повезёт: либо хвост всё-таки сорвёт потоком и жаром, либо нас начнёт мотать так, что о штатном спуске можно будет забыть. Мне такой расклад не нравился совершенно. Особенно с учётом того, что внутри этого аппарата сидели мы.

— Есть резервная команда на отделение? — быстро спросил я у Волынова.

Он понял сразу.

— Есть дублирующий канал на пирокоманды, — ответил он.

— Юра, надо давать резервную, — сказал я.

Юрий Алексеевич резко повернул ко мне голову:

— Подожди.

— Чего ждать? — спросил я. — Пока нас начнёт разворачивать на входе?

Он не ответил. И в этот момент корабль сам дал ответ за него.

Сначала пошло лёгкое, почти незаметное отклонение. Потом сильнее. Потом уже ощутимо потянуло в сторону. Совершенно не так, как должно быть при штатной ориентации.

— Всё, — сказал я. — Его уже тащит.

С Земли как раз снова заговорили:

— «Рубин», подтверждаем: возможен неполный сход агрегатного отсека. Уточняем…

— Некогда уточнять, — жёстко сказал я в микрофон, потом повернулся к Гагарину. — Юра, нужно давать резервную команду. Немедленно.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Уверен, что сработает?

— Не уверен, — честно ответил я. — Но если сейчас не попробуем, дальше останется надеяться только на отрыв по нагреву. А это уже не управление, а лотерея.

Надо отдать Юрию Алексеевичу должное: спорить он не стал.

— Волынов, — коротко сказал он. — Подтверждай цепь.

— Подтверждаю.

— Сергей?

— Давай.

Юрий Алексеевич перевёл руку на резервное управление и дал команду на дублирующее срабатывание пиросистемы.

Дальше потянулись самые неприятные секунды за весь спуск. Потому что не произошло ничего. Вообще.

Мы смотрели на панель, прислушивались к кораблю и ждали. И в этот момент отчётливо понимали, что от нас сейчас больше ничего не зависит. Либо сработает, либо нет.

Затем нас дёрнуло. И на этот раз сильно. Так, что зубы клацнули, ремни резко впились в плечи, а где-то за бортом будто тяжёлой болванкой ударило по металлу. И почти сразу после этого индикаторы погасли.

Я увидел это первым.

— Есть! — выдохнул я. — Отделился!

— Питание с хвоста снялось, — тут же подтвердил Волынов.

Юрий Алексеевич сразу вышел на связь с докладом:

— «Заря», я «Рубин». Резервная команда сработала. Отделение подтверждаем.

С Земли несколько секунд молчали, потом пришёл ответ:

— «Рубин», вас понял… Ждём на Земле.

Почти сразу после этого нас начало вдавливать в кресла, и стало не до разговоров.

Когда спуск идёт штатно, это и так удовольствие ниже среднего. А после такой адреналиновой встряски всё ощущается острее. Сначала нас начало просто прижимать. Потом сильнее. Потом сдавило так, будто на грудь положили бетонную плиту и не собираются её убирать.

За иллюминатором разгоралось бело-оранжевое марево. Потом оно слилось в сплошную живую стену. Весь обзор съела плазма. Связь, как и положено, начала захлёбываться и почти сразу пропала.

Остались только мы, корабль и этот раскалённый ревущий поток вокруг. Капсулу трясло. По корпусу шла дрожь.

— Держим, — глухо процедил Гагарин.

Перегрузка нарастала.

Плечи вдавило в ложемент. Голова стала тяжёлой, как гиря. В какой-то момент мне показалось, что, если сейчас моргну, то веки уже не подниму. Всё тело как будто налилось свинцом. А корабль при этом продолжало трясти, пусть уже и не так сильно, как в начале.

Потом стало легче.

— «Рубин»… «Заря»… Как слышите?.. — сквозь помехи в эфире продрался к нам голос диспетчера ЦУПа.

— «Заря»… слышим… нормально… — ответил Юрий Алексеевич, справляясь с последствиями перегрузки. Голос у него был хриплый, но довольно ровный.

С Земли сразу посыпались уточнения. Мы отвечали, что живы, все в сознании и идём на спуск. Потом пошли парашюты.

Первый рывок.

Потом второй.

Посадка, впрочем, и не думала становиться лёгкой. Нас ещё потрясло, поболтало, ещё пару раз дёрнуло. Да так, что я потом ещё долго ощущал это всем позвоночником. Потом корабль резко просел, снаружи коротко грохнуло, и почти сразу вслед за этим последовал удар о землю.

Я стукнулся затылком о ложемент, выругался и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, все ли кости остались при мне.

— Все живы? — спросил Гагарин.

— Жив, — ответил я.

— Жив, — отозвался Волынов.

Некоторое время мы просто молча дышали и приходили в себя.

Потом снаружи пошли звуки. Шаги. Крики. Гул техники. Где-то рядом уже работали люди.

— Нашли, — сказал Волынов.

— А куда бы они делись, — буркнул я.

Хотя, если честно, в этот момент мне хотелось не бурчать, а рассмеяться от облегчения.

Люк открыли не сразу. Снаружи сначала что-то проверяли, переговаривались, стучали по корпусу. Потом внутрь наконец проникли свет, воздух и голоса.

Когда нас начали вытаскивать, ноги у меня были будто чужими. Земное притяжение после полёта навалилось на тело. Хотелось сесть и немного посидеть, прежде чем снова подняться и куда-то идти.

— Аккуратно, — сказал кто-то из спасателей. — Не дёргайте.

Меня вытащили наружу, и я увидел ясное, голубое небо. Ощутил кожей тёплый ветер, почувствовал запах травы.

Я улыбнулся и только сейчас позволил себе расслабиться — мы дома. Всё закончилось. Миссия прошла успешно. Полная и безоговорочная победа.

Нас сразу окружили медики, спасатели. Кажется, здесь даже кто-то из комиссии и военных был. Чей-то голос успел сказать слово «исторический», и я внутренне поморщился.

Историческим оно станет потом. А сейчас я хотел пить, спать и чтобы мне дали минут десять просто посидеть и ни с кем не говорить.

Не дали, разумеется.

Нас увезли сначала на первичный осмотр, потом в изоляцию. С Луны вернулись? Вернулись. Значит, извольте теперь посидеть в карантине и не возмущаться. Мало ли что вы там с собой притащили, кроме камней, пыли и славы.

Хотя это я просто ворчал внутренне по-стариковски. Карантин был вещью абсолютно правильной и нужной. Но за врачами было забавно наблюдать.

Они крутились вокруг нас с таким видом, будто ждали, что мы вот-вот превратимся в зелёных человечков. Нас осматривали, расспрашивали, замеряли, заставляли вспоминать каждую мелочь, потом снова осматривали, брали анализы, снимали показания, слушали, как мы дышим, щупали пульс, интересовались сном, аппетитом и самочувствием.

Помимо медицины пошли бесконечные отчёты. Технические. Полётные. По Луне. По аварии. По ремонту. По возвращению. Иногда мне казалось, что я уже могу рассказать весь полёт задом наперёд, начиная от посадочного удара и заканчивая первым шагом на Луну, даже если меня разбудить среди ночи, поставить вверх ногами и немного тряхнуть для бодрости.

Юрий Алексеевич держался отлично. Волынов — тоже. Мы все вымотались, конечно. Но вместе с усталостью пришли и радость, и ожидание скорого возвращения домой, к семьям. Ну и удовлетворение хорошо выполненной работой, не без этого. А ещё мы были рады, что весь экипаж цел и здоров, никто не погиб и мы благополучно вернулись на Землю в полном составе.

Когда карантин наконец закончился и нас выпустили обратно в мир, то этот самый мир, по-моему, сам ещё не до конца понимал, как на нас реагировать.

Журналисты нас ждали.

Начальство — тоже.

Доклады, приёмы, рукопожатия, выступления, официальные слова, неофициальные слова, поздравления, цветы, опять журналисты, опять вопросы, опять вспышки камер, опять: «Что вы чувствовали?», «О чём думали?», «Каково это — быть первым?» — и всё в таком духе. Мне даже сказали, что я попал на обложку какого-то заграничного журнала как самый молодой среди космонавтов и астронавтов, побывавших в космосе.

Всё это время я держался молодцом. Но где-то к концу всей этой свистопляски начал ловить себя на том, что отвечаю уже на автомате. Хотелось покончить с этим и отправиться домой — к жене и сыну.

Виделся я в эти дни и с Ершовым, который вернул свой обычный бесстрастный вид. Правда, когда он рассказывал мне, как вылавливали всех заговорщиков, я заметил блеск в его глазах. Что-то мне подсказывает, он будет скучать по этим дням. Хотя, возможно, не признается в этом даже самому себе.

Домой я ехал спустя почти три недели. Никакого специального кортежа не было. И слава богу. Мне и без него хватило за последние недели и людских глаз, и официального внимания, и славы, и публичной торжественности.

Хотелось тишины и спокойствия.

Подъезд встретил меня прохладой и запахом жареной картошечки. В животе сразу заурчало, и я ускорил шаг.

Я поднялся на свой этаж и остановился у двери. Почему-то мне понадобилось несколько секунд, прежде чем нажать на звонок.

Странно. До Луны долетел, обратно вернулся, в атмосфере не сгорел, на посадке не убился, а тут стою у собственной двери и волнуюсь, как мальчишка перед первым свиданием.

Потом всё-таки нажал.

Родные шаги за дверью я узнал сразу.

Катя распахнула дверь и замерла в дверях, глядя на меня. Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга без слов.

Она изменилась за это время. Стала ещё красивее.

— Ну здравствуй, мой покоритель Луны, — тихо проговорила она и улыбнулась.

Вместо приветствия я шагнул вперёд и крепко обнял её, зарывшись в её волосы носом. Она обняла меня за шею, и мы застыли прямо на пороге.

Простояли мы так довольно долго. Молча. Так, будто за всё это время внутри накопилось слишком много слов и теперь они толкались, не давая друг другу прохода. Поэтому мы молчали и лишь крепче сжимали друг друга в объятиях.

Потом из комнаты послышалось шлёпанье маленьких ног.

Я повернул голову.

Димка стоял в коридоре, держась рукой за косяк, и смотрел на меня очень серьёзно. Несколько секунд он, видимо, сопоставлял увиденное с тем образом, который успел запомнить до моего отъезда. Потом его лицо вдруг оживилось. Он издал какой-то нечленораздельный радостный звук и пошёл ко мне, всё ещё чуть неуклюже, но уже гораздо увереннее, чем в тот день перед Байконуром.

— Па-па, — по слогам выговорил он.

Я сглотнул вязкую слюну, присел на корточки и подхватил его на руки. Прижал к себе и на секунду уткнулся лицом ему в плечо. От сына пахло домом, молоком, чем-то детским и тёплым. Самым родным запахом на свете.

— Ну здравствуй, крепыш, — проговорил я ему в макушку и поцеловал. — Как же ты быстро растёшь…

Димка немедленно разразился новым потоком детского лепета, словно докладывал, как прошли его дни, пока я отсутствовал.

Катя смотрела на нас и улыбалась.

— Поесть хочешь? — спросила она.

Я рассмеялся от души.

— Спрашиваешь? Конечно, хочу, — сказал я и притянул её к себе. — Я скучал. По вам, по дому.

Катя прильнула ко мне, прижалась щекой к моей груди, а потом отстранилась и проговорила:

— Тогда проходи. Будем есть. Я как раз закончила готовить.

На кухне было светло, тихо и удивительно уютно. На столе стоял хлеб, были разложены тарелки. На плите стоял чайник и большая кастрюля, из которой доносился одуряющий запах борща.

Я сел, не выпуская Димку из рук. Катя поставила передо мной полную тарелку борща, рядом положила блюдце с тонко нарезанным салом с розовыми прожилками. Рядом опустились плошка со сметаной и тарелка с перьями зелёного лука и зубчиками чеснока. Напротив села она сама.

Я посмотрел на Катю. Она встретила мой взгляд, и в её глазах загорелся огонёк любопытства.

— Ну? — спросила она тихо. — Как там?

Я на секунду задумался. Потом ответил, решив подразнить её:

— Далеко.

Она улыбнулась.

— А ещё?

Я тоже улыбнулся.

— Красиво, волнующе, немного страшно. Трудно. Но… — я оглядел кухню, её, сына у себя на руках, стол, — дома всё равно лучше.

Катя встала, обошла стол и наклонилась ко мне. Поцеловала в висок. Потом погладила Димку по спине.

— Вот и хорошо, — сказала она. А потом хитро глянула на меня и спросила: — Значит, больше никуда не полетишь?

Я ответил на её улыбку такой же хитрой.

— Сегодня — точно нет, — ответил я.

Она рассмеялась. Я тоже.

И, наверное, именно в эту минуту для меня вся лунная миссия подошла к концу. Не там, среди десятков репортёров под вспышки камер, а здесь — на кухне, рядом с семьёй, которая стала моим якорем в этом мире. Маяком, который ярко освещает мою дорогу и не даёт сбиться с пути.