Космонавт. Том 5

Глава 12

Я выругался сквозь зубы, когда разворот закончился.

Первое, что хотелось сделать, — вцепиться в ручку и увести машину силой туда, куда мне нужно. И это было бы ошибкой, потому что именно этого нельзя было делать в подобной ситуации.

Я сцепил зубы, силой воли погасил первый импульс. Сначала нужно понять, что именно у нас случилось.

— Скорость держу, — бросил я. — Управление тугое.

— Не дёргай, — сразу отозвался Гагарин. — Что по крену?

— Уводит влево… нет, уже вправо… чёрт! Есть запаздывание!

Машину снова качнуло, и в наушниках захрипело так, будто кто-то с силой провёл гвоздём по железу.

Я мельком глянул вверх и влево. В облачной рвани что-то ещё болталось рядом с нами, быстро отставая и уходя вниз. Светлая оболочка, смятая, уже не круглая, а изуродованная. Под ней темнел подвес. Значит, не померещилось. Мы действительно зацепили какую-то дрянь в воздухе.

— Кажется, это зонд, — процедил я сквозь зубы. — Видимо, зацепили подвес.

— Вижу, — коротко ответил Гагарин. — Сосредоточься на машине. Работай мягко. Без рывков.

Я инстинктивно кивнул, хотя вряд ли он увидел это.

Если мы зацепили подвес или стропу, а она прошлась по хвосту или по рулевым поверхностям, то самая большая опасность сейчас — погубить самолёт уже своими действиями.

Я удержал скорость и не стал тянуть нос наверх раньше времени. Это было неприятно психологически — земля-то снизу никуда не делась, а мозг всегда хочет сперва остановить падение.

Но если в такой момент резко взять на себя, а руль высоты повреждён или даёт кривой отклик, можно получить срыв потока на крыле. А дальше — штопор. А на той высоте мы просто его не вытянем. Времени не хватит.

— Связь? — коротко спросил Гагарин.

Я нажал передачу.

— Земля, борт… столкновение с воздушной помехой… возврат… проблемы с управлением…

В ответ послышались шипение и рваный обрывок слов.

— Дрянь, — сказал я.

— И чёрт с ней. Сами выйдем, — отрезал Гагарин. Потом добавил уже суше: — Не давай скорости упасть. Опустимся ниже — и сорвёт к чёртовой матери.

Он был прав. Высота таяла быстрее, чем хотелось бы.

— Вижу.

Облака вокруг давили со всех сторон. Снаружи ничего толком не видно.

Связь снова зашипела. Я нажал передачу:

— Земля, борт… — шипение съело половину фразы. — … помеха в воздухе… повреждение… просим возврат.

Ответ пришёл рваный, с помехами, почти неразборчивый. Но я понял главное: нас услышали не полностью, но возвращение приняли.

Я перевёл дыхание и понял, что пальцы уже не просто держат ручку, они буквально в неё вросли.

— Что по хвосту? — спросил я.

— Плохо вижу, — ответил Гагарин после короткой паузы. — Но что-то там болталось. Сейчас вроде ушло. Возможно, кусок подвеса или стропа.

— Значит, не показалось.

— Не показалось.

Самолёт снова дал лёгкий рывок. Уже слабее.

Это хорошо. Всё ещё плохо, но хотя бы хуже не стало.

— Задача одна, — проговорил Гагарин. — Дотянуть и посадить.

— Принял.

— Посадку будем делать длинную. Без выкрутасов. Если что-то по управлению ещё вылезет — уходить не станем, сядем с первого захода.

— Согласен.

Несколько секунд мы молчали, каждый занимаясь своим. Я вёл машину и одновременно с этим прислушивался к ней всем телом. Гагарин сзади контролировал обстановку и высоту.

В просвете между облаками я мельком снова увидел ту дрянь, с которой мы столкнулись. Она уже уходила вниз — смятая, кривая, будто её распотрошило. Шар или оболочка болталась отдельно, а ниже тащился тёмный груз.

— Вижу объект, — услышал я голос Гагарина спустя секунду после того, как сам увидел его. — Уходит вниз. Если повезёт, подберут.

— Хорошо бы, — ответил я.

На самом деле это было бы не просто хорошо. Это было бы чертовски важно. Потому что тогда наше сегодняшнее приключение перестанет быть мутной историей про плохую погоду и превратится в случай, который можно и нужно расследовать.

Но до этого ещё надо было дожить.

Самолёт повёл носом. Я тут же подхватил.

— По тангажу гуляет, — озвучил я.

— Триммируй понемногу. Не сразу.

Я дал поправку. Стало чуть лучше. Совсем чуть-чуть, но в нашей ситуации и это было роскошью.

К полосе мы выходили долго. Нам дали приоритет, а дальше уже всё зависело от того, сумеем ли мы довести машину до земли.

— Земля, борт… посадка с особенностями управления, — снова попытался передать я. На этот раз связь оказалась получше. — Повреждение после столкновения с воздушной помехой. Просим полосу и аварийные службы.

Теперь нас услышали чётче. Ответ пришёл сухой, быстрый, без лишней болтовни.

До полосы оставались считанные минуты, когда самолёт вдруг снова нехорошо качнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы я ощутил, как по позвоночнику прошёл холодок.

— Что ещё? — тут же спросил Гагарин.

— Не знаю… — выдохнул я. — Будто отклик по рулю высоты плавает.

— Хуже?

— Пока нет. Но чище не стало.

Он помолчал долю секунды и принял решение:

— Тогда не тянем. Садимся как есть. Без выравнивания. Почувствуешь, что теряет отклик, — прижми и ставь.

— Принял.

Я уже видел полосу. Серую, мокрую на вид, слишком далёкую и вместе с этим слишком близкую.

На таких заходах время перестаёт ощущаться нормально. Всё делится не на минуты и секунды, а на отдельные действия: убрал, довернул, удержал, сдюжил.

— Чуть правее, — поправил Гагарин.

— Вижу.

— Не спеши.

— Не спешу.

— Держи скорость. Не зажимай.

Полоса пошла навстречу. Я начал посадку. Вёл машину с запасом.

— Сейчас будет касание, — сказал я.

— Работай, — коротко ответил Гагарин.

И в этот момент ручка снова потяжелела.

Резко.

Словно самолёт в последний раз решил проверить, имеем ли мы право сегодня уйти живыми.

Звёздный городок.

Параллельно с разворачивающимися в небе событиями.

Катя пришла в себя уже под ярким белым светом.

Сначала она даже не поняла, где находится. Всё было слишком резким, чужим, раздробленным на отдельные куски. Лампа над головой. Склонённые лица. Белые рукава. Металлический блеск инструментов где-то сбоку. Запах лекарств, мокрых простыней и чего-то тяжёлого, больничного, от чего внутри сразу поднималась дурнота.

Потом вернулась боль.

Не та, что прежде, которую она ещё пыталась списать на усталость и могла терпеть. Эта была другой. Более глубокой и сильной. Она шла волной от поясницы вперёд, схватывала низ живота так, что Катя не сразу могла вдохнуть, а потом будто ненадолго отпускала, только чтобы через несколько секунд вернуться снова.

— Давление? — быстро спросил кто-то над ней.

— Падает.

— Пульс частый.

— Кровопотеря пока умеренная… нет, стойте… ещё раз смотрим.

— Срок?

— Восьмой месяц.

— Схватки пошли давно?

— По словам её подруги — нет. Началось резко.

Катя хотела спросить про ребёнка, но язык будто стал тяжёлым и неповоротливым. Она только повернула голову, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд.

Поймала женский — сосредоточенный, суровый, но не безразличный.

— Слышите меня? — спросила врач.

Катя кивнула.

— Не разговаривайте пока. Дышите ровнее. Вот так. Ещё.

Легко сказать, а вот сделать сложнее.

Боль накатывала, отпускала, возвращалась снова. Внизу живота тянуло, а спину ломило так, будто тело пыталось разорваться пополам. А самое худшее заключалось в том, что Катя понимала: что-то идёт не так.

Рядом никто не говорил лишнего, не успокаивал, не сюсюкал. Врачи не произносили обычных фраз, которые говорят, когда всё под контролем.

— Сердцебиение? — резко спросил кто-то.

Небольшая пауза показалась Кате вечностью.

— Есть… но слабое.

У неё внутри всё похолодело, и Катя прикрыла глаза на секунду.

Слабое.

Это слово хлестнуло сильнее любой боли.

— Ребёнок?.. — всё-таки выдохнула она, найдя в себе силы.

— Мы делаем всё необходимое, — ответили ей скупо, ничего не объясняя.

Это был самый страшный ответ из возможных. Так не говорят, когда всё хорошо.

Новая волна боли пришла так резко, что Катя невольно вскрикнула и тут же стиснула зубы. Она не хотела тратить на крик ни дыхание, ни силы. Ей вдруг стало кристально ясно: силы ещё понадобятся.

— Молодец, — быстро проговорила та же врач. — Не зажимайтесь. Дышите. Ещё. Вот так.

Катя пыталась.

Но между болью и страхом всё труднее становилось держаться хоть за какую-то ясную мысль. В голове вспыхивали отдельные обрывки. Серёжа. Он должен был вернуться сегодня. Он не знает… Нельзя сейчас… Слишком рано…

— Готовьте, — прозвучало рядом. — Быстрее.

— Кровь вызвали?

— Да.

— Ещё раз послушайте.

— Тонус держится.

Катя не понимала половины слов. Но общий смысл и не нуждался в переводе. Кажется, она поняла, что всё плохо и никто здесь не знает, чем это закончится.

Она попыталась шевельнуть рукой, хотела положить ладонь на живот, будто могла этим как-то защитить сына, удержать его, уговорить не торопиться. Но руку тут же мягко перехватили и уложили обратно.

— Не надо. Берегите силы.

Катя закрыла глаза.

Из-под век всё равно пробивался белый свет. В ушах стояли чужие голоса, звон металла, быстрые шаги, шуршание одежды и собственное сбивчивое дыхание.

— Катерина, слышите меня? — снова донёсся голос врача, уже ближе.

Она с трудом разлепила веки.

— Сейчас нужно будет собраться. Вы меня понимаете?

Она кивнула.

— Хорошо. Очень хорошо. Только не уходите. Слышите? Не уходите.

Катя снова слабо кивнула.

Она хотела быть сильной. Очень хотела. Для себя. Для Серёжи. Для ребёнка.

Но очередная схватка накрыла её с такой силой, что она закричала, а из глаз сами собой брызнули слёзы.

Марину дальше приёмного коридора не пустили.

Она ждала у стены возле сестринского поста, то сцепляя пальцы в замок, то снова разжимая их. Сесть не получалось. Стоило только опуститься на жёсткую скамью у стены, как тут же хотелось вскочить обратно. Казалось, если замереть хоть на минуту, то тревога навалится вся разом и уже не даст подняться.

Мимо неё то и дело проходили медсёстры. Одна несла металлический лоток, прикрытый белой салфеткой. Другая быстрым шагом свернула вглубь коридора, на ходу поправляя маску. Потом где-то дальше хлопнула дверь, и сразу вслед за этим кто-то позвал ещё кого-то — коротко, без крика, но так, что у Марины внутри всё сжалось.

Она не знала, относилось это к Кате или нет, и от этой неизвестности было только хуже.

Когда в дальнем конце коридора появился Коля, она сначала узнала не его лицо, а шаг. Слишком торопливый для его обычного хода. Муж всегда так ходил, когда нервничал. Он почти влетел в коридор, огляделся и сразу увидел её.

— Мариша!

Она всхлипнула и тут же бросилась к нему.

— Коля…

Голос сорвался. Она вцепилась в него обеими руками.

— Что случилось? — спросил он, обнимая её. — Я ничего не понял из твоего звонка. Что с Катей?

— Мы сидели… просто сидели… всё было хорошо… а потом она побледнела, сказала, что тревожно ей… потом боль… потом её увезли… — слова у Марины путались, речь сбивалась. Она всхлипнула, подняла к нему лицо, мокрое от слёз. — Там худо всё, Коль. Они ничего толком не говорят. Но я же чую. Все бегают туда-сюда, как куры безголовые. Какие-то врачи прибежали, потом ещё кого-то позвали…

Договорить она не смогла.

Коля крепче прижал её к себе, ладонью накрыл затылок и несколько секунд просто держал. Сам он тоже побледнел, и в глазах у него не было того спокойствия, которое он пытался изобразить голосом.

— Тише, — проговорил он глухо. — Не причитай раньше времени. Катя крепкая баба. Серёга тоже крепкий мужик. Значит, и пацан у них крепкий. Всё будет хорошо.

Он говорил, а сам смотрел мимо плеча Марины. Туда, где в глубине коридора снова распахнулась дверь и две медсестры почти бегом проскочили внутрь с какими-то свёртками и стеклянными флаконами на подносе.

Марина тоже это увидела. И судорожно вцепилась в лацкан его кителя.

— Коля…

Он ничего не ответил. Только сильнее прижал её к себе.

Где-то дальше, за ещё одной дверью, послышался короткий окрик. Потом звон металла. Потом снова торопливые шаги.

По коридору снова кто-то быстро прошёл. На этот раз даже дежурная сестра у поста поднялась со стула и, ничего не объясняя, торопливо направилась в ту же сторону.

Марина проводила её взглядом и почувствовала, как всё внутри медленно холодеет.

А Коля неподвижно стоял рядом и только сильнее стискивал зубы, думая, что надо бы выйти на улицу, а то здесь даже он начинает себя накручивать, что уж говорить о дурной бабе, которая того и гляди хлопнется в обморок, настолько себя накрутила.

Я не стал дожимать ручку.

Именно это нас, возможно, и спасло.

Благодаря всему своему накопленному опыту я не стал бороться с машиной лоб в лоб. Вместо этого отпустил усилие ровно настолько, чтобы не ухудшить наше положение, подхватил ногами, добавил то минимальное усилие и посадил машину.

Посадка вышла грубой. Колёса жёстко коснулись земли. Тряхнуло знатно. Самолёт подпрыгнул, пошёл дальше.

— Держи! Не бросай! — вмешался Гагарин.

— Держу!

Машину повело, но я удержал, не дал разболтаться и уйти в сторону. Наконец МиГ побежал по полосе как положено, хоть и тяжело, словно неохотно.

Скорость начала падать.

Ещё.

Ещё.

И только когда стало окончательно ясно, что мы не перевернёмся, не сорвёмся с полосы и не подпрыгнем снова в каком-нибудь последнем издевательском выверте, я понял, что всё — сели.

Живы.

Я выдохнул так резко, будто всё это время вообще не дышал.

— Земля, борт сел, — сказал Гагарин в эфир. Голос у него был хрипловатый, но в целом спокойный. — После столкновения с воздушной помехой. Требуем осмотр машины и аварийную группу.

На этот раз нам ответили быстро.

Нас довели до конца пробега, свернули с полосы и остановили на рулёжке в стороне. Велели не покидать машину до подхода специалистов. Аварийная команда уже выдвинулась. За ними подтягивались технари и кто-то из начальства по лётной части.

Я выключал всё почти машинально. Руки работали, а мозг только сейчас догнал, что всё прошло, что всё позади.

Когда открыли фонарь и в кабину ворвался сырой воздух, мне захотелось поскорее выбраться, просто сесть на бетон и никуда больше не двигаться.

Но, разумеется, никто нам такой возможности не дал.

Выбирались мы сами, без посторонней помощи. На земле ноги сразу налились свинцом. Я отошёл от самолёта на пару шагов и обернулся.

Теперь следы были хорошо видны. По правой стороне, ближе к хвостовому оперению, тянулась рваная протяжка. Краску содрало. А ближе к кромке за что-то всё ещё цеплялся обрывок то ли стропы, то ли тонкий трос.

— Покурить бы сейчас, — бросил я хрипло, отворачиваясь от самолёта.

Гагарин удивлённо посмотрел на меня и даже бровь чуть поднял.

— Ты ж не куришь.

Я кивнул.

— Не курю. И запаха не терплю. Но сейчас остро захотелось.

Он хмыкнул.

— Понимаю.

Постояли молча.

Потом посмотрели друг на друга и вдруг оба нервно рассмеялись. Напряжение выходило из нас вот таким образом. Смех был неуместным и быстро сошёл на нет, но после него стало легче дышать.

Гагарин посерьёзнел.

— А ведь ты был прав.

Он кивнул на самолёт.

— С самого начала чуял, что что-то не так.

Я пожал плечами.

— Повезло, что обошлось всё.

— Это было не везение, — отрезал он и покачал головой. — Ты первым увидел помеху. Верно оценил ситуацию, правильно среагировал. Так что не скромничай.

Я отвёл взгляд.

— Что это, по-твоему? — перевёл я тему.

— Похоже на метеозонд. Или на что-то очень похожее. Шар, подвес, стропа. Но слишком уж удачно он у нас на пути оказался.

Он помолчал секунду, потом сказал тише:

— И мне показалось, что нас хотели уронить.

Я кивнул.

— Очень похоже на то.

— Ну, теперь разберутся, — уверенно проговорил он. — Мы живы. Машина цела. Следы есть. Если ещё и ту дрянь найдут на земле, совсем хорошо будет.

Я провёл ладонью по лицу.

— Чёрт бы их побрал.

— Кого? — посмотрел на меня Гагарин.

— Всех причастных, — ответил я, пожав плечами.

Дальше нас повели по обычному, необходимому после такого случая маршруту. Сначала был короткий опрос прямо на месте. Спрашивали, кто что видел, в какой момент заметили помеху, как вела себя машина после контакта, что было со связью.

Потом нас утащили медики. Проверили давление, пульс, зрачки и общее состояние.

После медиков мы отправились на разбор уже в помещении. Опрашивали нас по отдельности друг от друга, без техников и начальства. В общем, делали всё по уму. В таких случаях нужно сначала собрать сырые показания, пока память ещё свежа и не изменилась под влиянием чужих слов.

Потом был ещё один осмотр машины. Её наверняка обступили специалисты, сфотографировали повреждения, кто-то из техников, должно быть, полез к хвосту. Меня туда, разумеется, не пустили. Там теперь начиналась не наша, а их работа. Но сам регламент я знал.

После этого стало ясно, что сегодня нас уже никуда больше не погонят, потому что вылет сорван, а машина повреждена.

Случай нештатный, значит, дальше нас ждут доклады, оформление и отправка домой.

К тому моменту, когда мы наконец оказались в Звёздном, я чувствовал себя так, будто меня перемололи и выплюнули. Уж лучше целый день тренировки, чем пару часов возни с бумагами.

В административном корпусе пришлось задержаться ещё раз. Написать объяснение. Подтвердить предварительные показания. Пройтись десятым кругом по хронологии. Нудно, но необходимо.

Всё это время я понимал, что с Ершовым нужно поговорить обязательно. И как можно скорее. Рассказать всё, что видел сам, и выяснить, что удалось узнать ему.

Но всё это — потом.

Сейчас у нас наконец-то наступили обещанные выходные. Хоть и через такую задницу, но наступили. Я шёл к выходу и думал только о доме. Вот сейчас приду, обниму Катю, вдохну её запах, положу руку на её живот и впервые за долгое время выдохну.

Соскучился по ним страшно.

Настроение резко улучшилось от представленной картины. Наверное, поэтому, когда я вышел из административного корпуса и в меня буквально врезался Коля, я сначала только усмехнулся и машинально придержал его за плечо, чтобы он меня не снёс окончательно.

— Оу, оу, не гони коней. Куда мчишь?

Другу я был рад. После всего случившегося вообще хотелось всё время улыбаться и дышать полной грудью. Потому что жизнь продолжается.

Но потом я увидел его глаза, и улыбка сползла с моего лица.

Он был бледный, запыхавшийся и весь какой-то взъерошенный. Коля волнуется? Это что-то новое. Он мог балагурить, много шутить, быть громким. Но волнующимся я его ещё не видел.

— Случилось чего? — спросил я с подозрением.

— Серёга… — выдохнул он. — Катя… Они с Мариной сидели, потом…

Мне кажется, я мигом весь будто бы окаменел. В груди заворочалось неприятное чувство, как тогда, перед полётом. Я шагнул к Коле так резко, что он осёкся на полуслове.

— Где она?

Коля дёрнул подбородком себе за спину.

— В родильном отделении. Там…

Дальше я уже не слушал. Отодвинул его с дороги и побежал.

Кажется, Коля что-то крикнул мне вслед, но я не расслышал. Все слова сейчас не имели для меня никакого значения. Волновало меня только одно: что с моей семьёй?