Космонавт. Том 5

Глава 6

На зарядку мы вышли ещё в полусумраке. Небо только-только начало светлеть, а дорожки блестели от ночной влаги. В прохладном утреннем воздухе изо рта вырывались облачки пара.

Народ двигался по привычке, без лишнего шума и суеты, но, как это бывало на ранних тренировках, кто-то зевал, кто-то уже вошёл в ритм, а кто-то только делал вид, будто вставать в такую рань — это естественное состояние человека.

Я бежал вместе со всеми, держал темп и одновременно в сотый, наверное, раз прокручивал в голове одно и то же: зачем меня вызывают?

Причин могло быть несколько, и все, как на подбор, были из разряда тех, от которых не делается легче ни до, ни после.

Во-первых, вчерашний семинар.

Это лежало на поверхности. Слишком уж заметной получилась та перепалка. И слишком уж не с теми людьми. Теоретически меня вполне могли вызвать на разбор полётов: объяснить, где я перешёл грань, где не перешёл, где был молодец, а где излишне борз. Или, наоборот, в вежливой форме намекнуть, что с инициативой, конечно, всё хорошо, но не до такой степени, чтобы публично ставить в неловкое положение взрослых и очень уважаемых дядь.

Во-вторых, сам доклад.

Тут всё могло повернуться и в лучшую, и в худшую сторону. Если мою идею решили не списывать сразу в умствования слишком ретивого лейтенанта, тогда меня могут дёрнуть ради продолжения разговора.

В-третьих — подготовка.

Вот это как раз и беспокоило сильнее всего. Потому что формулировка «по вопросу дальнейшей подготовки» могла означать что угодно. От новой нагрузки и смены графика до перевода в более узкую сферу деятельности.

Например, в связи с моим рапортом.

Я ведь тогда хоть и предложил дельные вещи и почти готовые варианты решения проблем полёта на Луну с экипажем из трёх человек, но всё же я выставил условие, а это своего рода дерзость. Пусть и вежливо, аргументированно оформленная.

Если всё это дело одобрили, тогда можно спокойно выдохнуть и работать дальше. А вот если нет…

Вероятность, что мне сегодня скажут что-то вроде: «Вы, товарищ Громов, безусловно, молодец, но лететь вам ещё рано. Тренируйтесь», — и всё, в этом случае я гарантированно пролетаю с лунной программой, потому что на этот вариант я поставил всё.

Последний вариант мне особенно не нравился.

Проблема воображения в том, что оно редко рисует один простой и понятный сценарий. Обычно оно щедро подкидывает сразу с десяток — и все, зараза, достаточно правдоподобные, чтобы не удавалось отмахнуться ни от одного.

— Чего это у тебя сегодня такое кислое выражение лица? — пропыхтел бежавший рядом Коля.

Я скосил на него взгляд.

— Обычное у меня лицо.

— Да не, — хмыкнул он. — Обычно у тебя лицо чуть менее кислое.

— Ну спасибо, — усмехнулся я и вкратце рассказал ему о вызове к начальству.

Он присвистнул, помолчал немного, потом спросил уже без веселья:

— Так это ты из-за вызова такой?

— Угу.

— Думаю, раньше времени себя накручивать всё-таки не стоит. Косяков критичных у тебя нет, так что всё нормально будет.

— Угу.

На этом разговор сам собой закончился. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что ни ему, ни мне не хотелось сейчас перемалывать вслух то, что всё равно никак не изменится, пока я не дойду до нужного кабинета и не услышу всё из первых уст.

После пробежки была обычная разминка, потом ещё часть утреннего комплекса. Пару раз я ловил себя на том, что инструктор уже закончил объяснение, а я половину пропустил, потому что в этот момент в очередной раз перебирал в голове одно и то же. Приходилось злиться на себя и насильно возвращаться в момент.

К концу утренней тренировки я действительно был пасмурнее осеннего неба над головой. И злился я не на начальство, не на вчерашний семинар и даже не на неизвестность, а на самого себя. Что, впрочем, немного помогло прочистить голову и собраться. Злость вообще чувство довольно практичное, если не дать ему перерасти в дурь.

После построения народ начал расходиться. Я тоже двинулся к раздевалке. Переодевшись, затянул ремень потуже, взял фуражку и вышел.

Дорожки между корпусами, коридоры, лестницы — всё выглядело совершенно обычным. Люди сновали по своим делам, и никому не было дела до чужих переживаний. Собственно, так и должно быть. Мир продолжает жить своей жизнью несмотря ни на что. Эта мысль окончательно успокоила меня, и к нужному корпусу я подходил уже совершенно спокойным и с практически готовыми вариантами решений, что делать, если…

Когда я поднялся на этаж, где располагался кабинет начальства, и доложил о своём прибытии, то услышал скупое:

— Подождите.

Я вошёл в приёмную и тут же откинул варианты с семинаром и докладом, потому что в приёмной я оказался не один.

У стены, на стуле, сидел Борис Валентинович Волынов. Если и он здесь, значит, речь пойдёт не о моей вчерашней инициативе. Во всяком случае, не только о ней.

Волынов поднял голову почти сразу, как я вошёл. Мы переглянулись, кивнули друг другу, и на этом наш контакт закончился.

В этой жизни я не был с ним знаком, а вот в будущем — был. Не близко, но пару раз пересекались. Он был единственным космонавтом из первого отряда, который увидел мир две тысячи двадцать пятого года. Да и в целом очень приятный собеседник. От него я многое узнал о периоде зарождения советской космонавтики. Собственно, в том числе и его рассказы помогали мне хорошо справиться во время отбора.

Я сел чуть в стороне и осмотрел приёмную. Некоторое время было тихо. Ну знаете тишину, в которой слышно, как где-то за стеной шуршат бумагами, или как кто-то кашлянул в соседнем кабинете, или как по коридору мимо двери прошли люди, не сбавляя шага.

Потом Волынов негромко обратился ко мне:

— Тебя тоже с утра вызвали?

— Да, — ответил я.

Он кивнул. И всё. Сидим молча дальше.

Я посмотрел на него украдкой.

Капец, как непривычно видеть Бориса Валентиновича вот таким: молодым, в самом соку, полным энергии. Хотя манера держаться всё та же. Волынов сидел прямо, спокойно, лицо непроницаемое. Но при этом он не выглядел ни зажатым, ни слишком расслабленным. Монументальный, как скала.

Наконец дверь кабинета открылась, и оттуда вышел какой-то майор с папкой. Он поздоровался с дежурным, с нами и прошёл мимо, не задержав взгляда. Изнутри донеслось:

— Волынов.

Борис Валентинович встал, без суеты оправил одежду, едва заметно кивнул мне и вошёл.

Теперь я остался один.

Я сидел, сцепив руки, и то и дело поглядывал на дверь. Моя реакция на ожидание слегка позабавила меня. Уж я-то думал, что за прошлую жизнь научился справляться со всем. Сколько таких вызовов было? Да не счесть. Мне тогда казалось, что ничто подобное не сможет меня больше тронуть. А гляди ж. Сижу и волнуюсь, как школьник перед первыми танцами.

Сколько прошло времени, затрудняюсь сказать — часы я оставил дома. В такие минуты время вообще ведёт себя странно. То тянется, то сворачивается. Но в какой-то момент дверь снова открылась, и из кабинета вышел Волынов всё с тем же непроницаемым выражением на лице. Он снова кивнул мне на ходу, и дежурный произнёс мою фамилию. Вот же ж! Я надеялся по его выражению лица понять, к чему готовиться, но фиг мне, а не подсказки. Ладно, что уж. Сейчас сам всё узнаю.

Я вдохнул, выдохнул, коротко постучал и вошёл.

В кабинете было тепло и сухо. В центре — большой стол и стулья вокруг него. Карта висит на стене, шкаф с папками и книгами. На столе помимо прочего — пепельница с окурками.

А вот за столом сидели двое. И обоих, разумеется, я знал.

Первым был генерал-майор авиации Николай Фёдорович Кузнецов, начальник Центра подготовки космонавтов. В Звёздном городке он вообще был из тех фигур, которых невозможно было не знать.

Рядом с ним сидел не менее значимый для советской космонавтики человек — генерал-полковник авиации Николай Петрович Каманин.

Вот это уже совсем серьёзный разговор пойдёт, если в одном кабинете сидят Кузнецов и Каманин.

Я доложил о прибытии, и Кузнецов кивнул на стул:

— Присаживайтесь, товарищ Громов.

Я сел, положив фуражку на колено.

Кузнецов глянул в папку, потом на меня и размеренным голосом проговорил:

— Сразу поясню для ясности: вчерашний ваш семинар, товарищ Громов, мы сейчас разбирать не будем. Во всяком случае, не в первую очередь. Хотя и к нему ещё вернёмся.

Я молча ждал. Хотя всё же отметил выражение лица Каманина. Он сидел с сурово сдвинутыми к переносице бровями, но при упоминании семинара мне показалось, что в его глазах мелькнуло веселье.

— Речь сегодня пойдёт о лунной программе, — продолжил Кузнецов. — Было принято предварительное решение по ряду слушателей и космонавтов. В связи с переходом к следующему этапу специализированной работы по лунной программе формируются несколько рабочих экипажных групп. И вы здесь сейчас сидите потому, что ваш рапорт рассмотрели.

Ну вот, значит, всё же рапорт. Я незаметно перевёл дыхание и продолжил внимательно слушать.

Кузнецов чуть постучал пальцем по папке, которая лежала перед ним.

— Сразу обозначу: не всё в ваших предложениях нас устраивает в том виде, в каком вы это подали. По ряду пунктов будут отдельные вопросы, внесут правки, доработают. Но сама суть и возможность расширения экипажа, — он сделал паузу, — были признаны заслуживающими дальнейшей проработки.

У меня отлегло. Заслуживает дальнейшей проработки!

То есть пошло в дело, они взяли мои труды в работу, а значит, и меня возьмут в команду. Да! Получилось. Захотелось встать, грянуть фуражку о землю и сплясать что-то безумное и забористое. Но… Я по-прежнему сидел на стуле и сохранял покерфейс, как пятью минутами ранее Волынов.

В этот момент в разговор вступил Каманин. Говорил он негромко, но каждое его слово звучало очень веско:

— Вы должны понимать, товарищ лейтенант, что немедленно перекраивать программу под один ваш рапорт никто не будет и не собирался. Но так уж вышло, что ваши предложения совпали с рядом соображений, которые уже находились в работе. И в этом смысле появились основания двигаться дальше не в одном варианте, а в нескольких.

Я согласно кивнул. Мол, понимаю, конечно. А про себя улыбнулся. Ага, совпали. А то я не знаю. Ну да ладно, это меня по носу щёлкнули, чтобы не зазнавался и лишнего себе не позволял. Собственно, я и не против. Главное, что я в деле. Остальное уже дело второго порядка.

Кузнецов продолжил:

— Как я уже ранее говорил, формируются несколько предварительных рабочих экипажей. Подчёркиваю: предварительных.

Он сделал короткую паузу и назвал фамилии:

— Первая группа: командир — товарищ Гагарин, Волынов и вы, товарищ Громов. Вторая группа: Леонов, Быковский, Хрунов. Третья группа: Попович, Николаев, Горбатко.

И снова мне захотелось сплясать какой-то дикий, первобытный танец радости. Но тут же мой восторг поугас.

С одной стороны, это ни фига себе! Полететь не просто на Луну, а с Гагариным. Поработать вместе с легендой — само по себе круто.

Но это может обернуться и минусом, как минимум по двум причинам. Во-первых, насколько я знаю, Юрий Алексеевич не летал больше в космос не просто так. Его превратили в музейный экспонат и возили по всему миру, демонстрируя человечеству символ триумфа Советского Союза.

Во-вторых, та роковая авария. Хотя насчёт аварии я уже не уверен. Всё сильно изменилось, если сравнивать с историей, которую я помню. Возможно, этого полёта и не случится вовсе. Но вот символом Юрий Алексеевич не перестал быть. И это может стать проблемой.

— На данном этапе, — я вынырнул из своих размышлений и продолжил слушать. На этот раз говорил Каманин, — группы формируются как рабочие. Под разные варианты дальнейшей схемы. В том числе и под расширенную конфигурацию. Но, чтобы у вас не возникло лишних иллюзий, сразу поясняю: то, что вы вошли в одну из групп, не означает, что вы уже вошли в основной экипаж. Впереди несколько этапов. Основной состав, дублирующий и резервный будут определяться позже. По результатам подготовки, по медицине, по сработанности, по профилю задачи и по окончательному варианту миссии.

— Правильно ли я понимаю, — спросил я, — что мои предложения по третьему месту и выходу двух человек на поверхность рассматриваются уже не только теоретически?

Кузнецов посмотрел на меня внимательно, но без раздражения.

— Правильно, — ответил он.

— Понял. Благодарю за ответ, товарищ генерал-майор.

— На первом этапе, — подхватил Каманин, — будете работать именно в этой связке. С Гагариным и Волыновым. Пока как группа предварительной подготовки. Дальше будем смотреть. Кто тянет. Кто не тянет. Кто подходит не на словах, а по делу. И под какую именно задачу.

Он поставил руки на стол и сплёл пальцы в замок.

— У Леонова, Быковского и Хрунова акцент будет на своём наборе упражнений. У Поповича, Николаева и Горбатко — на своём. Перекосов нам не нужно.

— Разрешите уточнить, — сказал я после короткой паузы. — Речь идёт именно о расширенной конфигурации?

Кузнецов ответил не сразу. Переглянулся с Каманиным. Совсем коротко, но я это заметил. Потом Каманин сказал:

— Речь идёт о нескольких вариантах, которые в настоящий момент прорабатываются. В том числе и о тех, где ваши расчёты, товарищ Громов, оказались не бесполезны. Но толковать стратегические решения выше вашего уровня вам сейчас не требуется.

Тон у него был не резкий, но такой, после которого становится совершенно ясно: границу допустимого вопроса ты уже почувствовал, дальше лучше не давить.

Кузнецов снова взял слово.

— Формально для вас это означает следующее. С сегодняшнего дня вы переводитесь в следующий контур подготовки, где начнётся специализированная экипажная подготовка. А именно: работа в связке, стыковка, ручные режимы, отказные сценарии, лунный профиль, отдельные блоки по линии новой компоновки. Нагрузка пойдёт особенно плотная. Режим также будет изменён. Дополнительные занятия, отдельные тренажёры, регулярные проверки по группе. О времени, графике и деталях вас проинформируют отдельно.

— Медицина тоже ужесточится, — вставил Каманин. — Медики из вас всю душу вытрясут, прежде чем кто-то начнёт хоть что-то окончательно утверждать.

Я кивнул.

— Так точно.

— С этого момента, — продолжил Кузнецов, — с вас будут спрашивать уже не как с отдельного слушателя-космонавта. Если один в группе даёт сбой, страдают все. Это понятно?

— Так точно.

— Хорошо.

Я немного помолчал, потом спросил:

— Распределение ролей внутри группы уже определено?

Каманин едва заметно усмехнулся.

— Рано, Громов. Очень рано. Пока для нас важнее не то, как вы сами себя уже мысленно рассадили по местам, а то, как покажете себя в работе. Командир у вас есть. Этого пока достаточно.

Логично.

Хотя, если уж начистоту, я и правда уже пытался прикинуть, как именно они видят эту тройку. Гагарин — командир, это очевидно. Волынов — сильный пилот, надёжный и собранный. А я тот, кто может сыграть инженерно-пилотную роль, либо ещё глубже. Но сейчас всё это и впрямь были только догадки.

— Понял, — снова кивнул я.

— Вот и хорошо, — снова едва заметно улыбнулся Каманин.

— Вопросы ещё есть? — спросил Кузнецов.

Были. И много.

Но не такие, которые стоило бы вываливать здесь и сейчас. Поэтому я ответил:

— Никак нет.

— Тогда запомните главное, — сказал он. — Включение в предварительный состав — это не награда. Это шанс. Понимаете разницу?

— Так точно.

— Хорошо. Потому что дальше поблажек у вас станет меньше. Времени — тоже. И спрашивать будут уже по-взрослому.

Я поднялся.

— Разрешите идти? — спросил я, когда понял, что разговор уже окончен.

— Идите, — разрешил Каманин.

Когда я уже взялся за дверь, Кузнецов вдруг окликнул:

— Громов.

Я обернулся.

— Завтра у вас выходной. Новый график и дальнейшие инструкции вы получите вечером. Советую вам распорядиться последними свободными часами с умом, потому что дальше вы можете забыть о таком понятии, как выходной.

Я понятливо кивнул и вышел из кабинета.