Космонавт. Том 5

Глава 11

Когда нас подняли на вылет, я уже был спокоен. Всё, что могло перегореть за ночь, перегорело. Я принял ситуацию такой, какой она была, и откинул лишние мысли — дальше суетиться бессмысленно. Я сделал всё, что мог, теперь остаётся только идти до конца и смотреть в оба.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от сотен подобных, всё как и всегда: подъём, короткий завтрак, проверка, сухие распоряжения. Обычное утро перед вылетом на задание.

Юрий Алексеевич проснулся в хорошем расположении духа и выглядел отлично: отдохнувший, подтянутый, с лёгким, каким-то даже озорным настроением. Он шутил с кем-то из техников, ответил на реплику дежурного, а тот улыбнулся, и вообще, он держался так, будто впереди у нас не мутное задание с кучей странностей, а обычный рабочий вылет.

Мы шли к месту вылета в молчании, каждый из нас входил в своё рабочее состояние, а слова в такие минуты только мешают, отвлекают.

Внезапно меня осенило воспоминанием.

Когда-то давно в прошлой жизни я читал, что в тот роковой день у Гагарина была какая-то заминка с пропуском. Кто-то из очевидцев потом вспоминал, что он его то ли забыл, то ли искал, то ли вообще пришлось возвращаться домой. Деталь мелкая, но сейчас я был готов ухватиться даже за такую мелочь.

Я чуть замедлил шаг. Ситуации у нас не идентичные, но вдруг в этом тоже совпадёт? Поэтому я спросил:

— Юра, а пропуск у тебя с собой?

Он остановился, машинально хлопнул себя по одному карману, потом по другому. Улыбка сползла с его лица. Он нахмурился, полез в нагрудный карман — тоже пусто.

Внутри у меня приподняла голову надежда.

Сейчас окажется, что он забыл его. Придётся возвращаться, выяснять, ждать. Полчаса. Час. Да хоть десять минут. Так что этот вариант может…

Гагарин сунул руку глубже, под отворот, пошарил, нащупал что-то и тут же с облегчением выдохнул.

— На месте, — сказал он и усмехнулся. — Это я его не туда сунул. Задумался, видимо. Напугал ты меня.

Я кивнул и заставил себя улыбнуться в ответ.

— Замечательно. Тогда идём.

Вспыхнувшая было надежда погасла так же быстро, как и появилась. Но, говоря откровенно, я и не ждал чуда всерьёз. Слишком маловероятен был шанс. Да и Гагарина здесь каждый знает в лицо. Могли бы и прикрыть глаза на отсутствующий пропуск.

Дальше всё снова пошло по накатанной, последовала предполётная суета, короткие вопросы, ответы, подписи. Каждый занимался своим делом, и со стороны всё выглядело ровно так, как и должно выглядеть в нормальной рабочей обстановке.

До машины нас довели тоже без проволочек.

МиГ стоял на положенном месте и выглядел совершенно обычным. Я поискал глазами техников, которых запомнил вчера. Плотного увидел сразу. Он стоял чуть в стороне и о чём-то говорил со своим коллегой. На нас не смотрел. Молодого тоже увидел. Он держался немного позади и старательно делал вид, что при деле, но нервозность из него, как и вчера, рвалась наружу.

Мы подошли ближе. Я направился к своему месту, Гагарин — к своему. Но нас окликнули:

— Товарищи, минуту. Перестановка.

Мы оба обернулись.

Один из сопровождающих, держа в руках бумаги, чуть запыхавшись подошёл ближе и сказал:

— В последний момент изменили порядок. Вперёд садится товарищ Громов. Товарищ Гагарин — назад.

На секунду повисла тишина.

Мы с Гагариным переглянулись.

На его лице впервые за всё утро проявилось не веселье, а замешательство. У меня, думаю, выражение было таким же. Потому что это уже выходило за рамки странностей и начинало неприятно попахивать целенаправленной подставой.

По уму так не делали.

Не сажали вперёд того, кто формально уступает в опыте и статусе во время таких вылетов. Да, объяснение всегда можно придумать: мол, восстановительный вылет, проверка, конкретная задача. Но слишком уж странной эта перестановка выглядела, изменили решение в последний момент.

Гагарин первым нарушил паузу:

— Это ещё зачем?

Сопровождающий пожал плечами.

— Таково указание.

— Чьё? — спросил уже я.

— Мне передали порядок действий. Подробностей не знаю.

Очень удобный ответ. Самый раздражающий из всех возможных.

Мы с Гагариным снова переглянулись. Теперь уже без слов поняли друг друга. Это было ненормально. И он это тоже понял. Не только я. Но спорить прямо здесь, у машины, за минуту до вылета — бессмысленно.

— Ладно, — коротко сказал Гагарин. — Работаем.

По этой короткой фразе я понял, что он тоже напрягся. Тон у него изменился, да и хорошее настроение испарилось, не оставив и следа.

Я полез в переднюю кабину.

Но, несмотря на все странности, такое положение дел меня устраивало более чем. Переднее место — это не только больше ответственности, но и больше контроля. Если начнётся дрянь, я увижу её первым, потому что знаю, чего ожидать. И лучше уж так, чем сидеть сзади и понимать, что что-то идёт не так, но реагировать на полсекунды позже.

Устроились. Пошла обычная рутина: ремни, проверка связи, приборов и прочее, что положено проделать перед вылетом.

Голос в наушниках прозвучал сухо, с характерной хрипотцой:

— Борт, как слышите?

— Слышу хорошо, — ответил я.

Из задней кабины сразу отозвался Гагарин:

— Задняя слышит нормально.

Проверили управление. Самолёт ответил как положено. Рули ходили, усилия нормальные, никаких проблем.

Руление прошло штатно. Я вёл машину по полосе, слушал команды, отвечал коротко и по делу. Снаружи висела противная морось, небо выглядело тяжёлым, серым и неприветливым. Вздохнув, я сосредоточился на работе.

На исполнительном мы недолго задержались.

Наконец дали разрешение, и я вывел самолёт, добавил тягу. МиГ побежал по полосе. Всё знакомо и привычно: нарастающий гул, лёгкая дрожь, давление в спину, потом я ощутил знакомый миг, когда машина отрывается от земли и ты уже летишь в воздухе.

Набор высоты шёл ровно.

— Шасси убрал, — доложил я.

— Принял, — спокойно отозвался Гагарин. — Держи аккуратнее. Справа поджимает.

— Вижу.

Первые минуты прошли нормально.

Мы шли по заданию, держали курс, вошли в облачность, вышли из неё, снова вошли. Видимость была рваная, неприятная, но работать можно.

Я был спокоен, но до расслабленности было далеко. В голове то и дело вспыхивала мысль, что, если всё это действительно подстроено, то ударят не там, где это видно на земле, а там, где любой сбой можно потом списать на погоду, ошибку пилотирования, совпадение или несчастный случай.

— Как самочувствие? — вдруг спросил Гагарин.

— Всё в порядке, — отозвался я.

— Это радует.

Я помолчал и спросил:

— У тебя как?

— Отлично, — ответил Юра. Кажется, он вернул прежнее настроение, успокоился и отошёл от замешательства, которое появилось после внезапной рокировки.

Мы продолжили лететь. Я зорко отслеживал обстановку, но и никаких видимых проблем на горизонте не замечал. Нас подбрасывало, но терпимо. Самолёт слушался отлично.

А потом внутри неприятно заворочалась интуиция. Появилось какое-то смутное ощущение опасности.

Машина едва заметно, почти неуловимо, дёрнулась не так, как должна была. Болтанка тут была ни при чём, и мои движения тоже не стали тому причиной. Ощущения были такими, будто кто-то коротко ткнул нас в бок извне.

Я сильнее сжал ручку, но не стал сразу ничего делать, не к чему спешить. Нужно сначала понять, что случилось, а потом уже действовать. Потому что, если это просто турбулентность, лишнее движение только раскачает машину, а если нет — тогда поспешность тем более опасна.

— Почувствовал? — спросил сзади Гагарин.

— Было что-то.

— Болтанка?

— Не похоже.

Он выдержал паузу в секунду.

— Следи.

— Слежу.

Мы прошли ещё немного. Я уже не столько вёл, сколько ждал развития событий, пытался определить характер проблемы.

Внезапно впереди слева, в рваном просвете между облачными клочьями, что-то мелькнуло.

Я прищурился. На самолёт не похоже. На птицу — тоже. Это было что-то светлое, округлое, с длинным хвостом или стропой, а под ним виднелось нечто тёмное.

Увидел я это слишком поздно для спокойного манёвра, но и слишком рано для удара. Мерзкое расстояние. Не люблю такое. До столкновения ещё хватает времени понять опасность, но его уже не хватает, чтобы её с лёгкостью обойти.

Наконец я разглядел, что это. Шар. Какой-то чёртов шар с подвесом.

Метеозонд? Какого хрена он здесь делает? Случайно занесло или нет? Мысли пронеслись за секунду и пропали. Думать об этом сейчас было не к месту.

Шар висел чуть выше и левее по курсу. Если идти прямо, столкновение почти неизбежно. Если рвануть резко, то в такой облачности и на таком расстоянии можно сорвать самолёт в режим, из которого потом уже не вытащим.

— Помеха впереди! — рявкнул я. — Слева!

— Вижу! — сразу отозвался Гагарин. — Вниз и вправо! Резко, но без срыва!

Я начал действовать. Резко — значит быстро изменить траекторию. Без срыва означало не драть нос, не рвать ручку и не валить самолёт через край, после которого поток сорвётся с крыла и машина превратится не в самолёт, а в падающий кусок железа.

Исполнил я всё грамотно. МиГ отозвался мгновенно, но в тот же момент что-то с противным скрежетом полоснуло по фонарю. Самолёт качнуло. Потом нос повалился вниз сильнее, чем нужно было.

Плохо.

Значит, дело не только в манёвре. Мы что-то зацепили. И это что-то либо ударило по оперению, либо это нечто протащило по машине так, что нарушило нормальную аэродинамику.

Управление сразу усложнилось.

— Зацепили! — бросил я.

— Держи! Не рви! Скорость! — голос Гагарина стал жёстким, сухим, командным.

Опасно было не само столкновение, а то, что после него самолёт мог уйти в неуправляемый крен или клевок, а я мог инстинктивно передавить ручку и добить машину окончательно.

Если повреждено хвостовое оперение или по нему что-то волочится, самолёт начинает сбоить. Он либо запаздывает, либо реагирует слишком резко, либо даёт не тот отклик, который ты ждёшь. А на малой высоте и в облачности одно неверное движение — и всё. Никакого второго шанса.

Горизонт поплыл.

В наушниках зашипело.

Самолёт дёрнуло ещё раз — уже сильнее, с мерзким разворотом, который я почувствовал всем телом.

Началось…

Звёздный городок.

Параллельно с разворачивающимися в небе событиями.

В Звёздном городке в это самое время было тихо.

Ну как, не совсем тихо, конечно. За окном прохаживались люди, где-то внизу хлопнула дверь подъезда, в соседней квартире звякнула посуда.

Но на кухне в квартире Громовых царили идиллия и уютная атмосфера.

На столе стояли чайник с чаем, вазочка с печеньем, маслёнка и блюдце с повидлом. Марина сидела возле стены, поправляя платок на плечах, и с любопытством посматривала на Катю. Та сидела боком к окну и то и дело поглядывала в него. В одной руке она держала кружку, а другой машинально поглаживала живот.

С утра у неё тянуло поясницу. Вроде не сильно, не так, чтобы всерьёз испугаться, но неприятно. Она ещё утром подумала, что, наверное, накануне неловко нагнулась или подняла что-то тяжёлое. Да и срок уже был такой, что тело вообще жило своей жизнью: то тянет, то ноет, то ребёнок вдруг так упрётся изнутри, будто сейчас локтями начнёт проделывать выход наружу.

Но пока волноваться рано. Врачи говорили, что всё в порядке, поэтому Катя старалась не накручивать себя.

— Я вот иногда думаю, — проговорила Марина, осторожно обхватывая чашку обеими руками, — как ты вообще это выдерживаешь? Коля, конечно, подолгу пропадает на работе, но он хотя бы рядом. Вечером пришёл, ночью дома. А у тебя Сергей то тут, то там, то вообще месяцами на выезде.

Катя улыбнулась и погладила живот, с нежностью глядя на него.

— Скучаю, конечно, — ответила она. — Куда ж без этого? Но я, если честно, с первого дня поняла, что Серёжа принадлежит небу.

Марина тихо хмыкнула, немного наморщив лоб.

— Умеешь ты красиво завернуть. Но сложно это и переживательно. Я бы места себе не находила, если бы мой Колька собрался вот сейчас лететь туда, — она ткнула пальцем в потолок.

— Так и есть, — сказала Катя и рассмеялась. — Но я ведь сразу видела, что Серёжа без полётов не сможет. Это ведь даже не работа. Это часть его. Характер. Сущность. Его можно, наверное, на земле удержать, уговорить как-то, но счастливым он от этого не станет.

Она замолчала ненадолго, прислушиваясь к себе. Где-то внизу живота снова неприятно потянуло, но быстро отпустило. Катя чуть повела плечом, будто стряхивая с себя это ощущение, и продолжила так же спокойно:

— Я потому и не пыталась никогда переделывать его или что-то навязывать. Полюбила таким, какой есть. А значит, приняла и всё остальное. И полёты. И выезды. И космос. И возможные риски. Тебе тоже стоит принять всё это. Ведь Коля тоже выбрал этот путь, а значит, рано или поздно он тоже окажется там, среди звёзд.

Когда Катя говорила последнюю фразу, у неё на лице появилась совсем другая улыбка — мечтательная, девчоночья.

— Не помню, говорила ли, но я ведь и сама мечтала там побывать, — сказала она. — Не просто рядом постоять и посмотреть, а именно там. Наверху.

Марина посмотрела на неё с удивлением.

— Серьёзно?

— А почему нет? — Катя чуть пожала плечами. — Только здоровье не позволило, вот и конец мечте пришёл. А так… я очень хорошо понимаю эту одержимость. Понимаю, почему они туда рвутся. Потому и на Серёжу злиться за это не умею. Он делает то, о чём мечтает. Разве это плохо?

Марина опустила взгляд в чашку и неопределённо мотнула головой.

— Вам в этом смысле повезло, — проговорила она. — Одинаковые увлечения. А мы с Колей всё-таки разные. Я же понимаю, что я… другая. Он всё на небо смотрит, а я, наверное, больше к земле привязана.

Катя усмехнулась.

— Глупости. Да даже если и так. Ну и что? Вам это не мешает. Вы со стороны выглядите счастливыми.

Марина смутилась. На щеках у неё заиграли ямочки, а глаза заблестели, взгляд потеплел.

Она машинально начала теребить край платка и тихо проговорила:

— Коля замечательный муж. Мне с ним повезло. Тут спорить не буду.

— Это видно, — кивнула Катя и улыбнулась. — Он на тебя смотрит так, будто ты единственная на всём белом свете.

Марина зарделась и хотела что-то сказать, но заметила, что в поведении подруги что-то неуловимо изменилось. Катя осторожно положила чашку на стол и обе руки положила на живот. Замерла.

Вдруг у неё лицо резко изменилось. На лице проступила гримаса боли. Всё случилось так быстро, что Марина напряглась, а потом выпрямилась, готовая вскочить в любую секунду.

Катя побледнела, взгляд ушёл куда-то в сторону. Словно она прислушивалась к чему-то.

— Кать? — осторожно позвала Марина. — Что такое?

Катя нахмурилась и медленно качнула головой.

— Не знаю…

Слова прозвучали тихо, и ответила она не сразу, будто ей пришлось сначала вынырнуть откуда-то изнутри себя.

— Всё в порядке? — уже серьёзнее спросила Марина.

Катя подняла на неё глаза. Марина увидела в них нарастающую, непонятную тревогу.

— Не знаю, — повторила Катя уже отчётливее. — Нехорошо мне как-то.

Она медленно повела ладонью по животу, потом ниже, будто прислушиваясь.

— Что болит? — Марина начала подниматься.

— Да нет… не так… — Катя опять качнула головой. — Просто будто… не по себе. Очень.

Катя встала. Слишком резко. Её повело, она пошатнулась и ухватилась за край стола.

Марина в одно мгновение оказалась рядом.

— Сядь.

— Нет, — выдохнула Катя. — Мне надо позвонить.

— Кому?

— Узнать… где они.

Она сама толком не понимала, что именно собирается услышать в ответ и чем ей это поможет. Но сидеть на месте уже не могла. Эта тревога вдруг стала такой явной, такой физически ощутимой, будто кто-то изнутри медленно сжимал внутренности ледяной рукой.

Катя дошла до телефона, сняла трубку, набрала номер. Ждать пришлось недолго, но ей показалось, что прошла целая вечность.

Когда на другом конце наконец ответили, она сразу спросила про группу, которая уехала с Гагариным, Волыновым и Сергеем. Голос у неё был спокойным только первые секунды. Потом в него всё же вплелась паника.

Ей ответили с заминкой. Сухо сообщили, что товарищи Гагарин и Громов сейчас на задании, связь с ними по понятным причинам невозможна, но никаких внештатных сообщений не поступало. Всё в порядке.

Катя поблагодарила и очень медленно положила трубку на место.

Не успокоилась. Вот ни капли. Наоборот.

Марина подошла к ней почти вплотную, готовая в любой момент подхватить подругу. Выглядела та плохонько, краше в гроб кладут. Это Марину сильно испугало, но она виду старалась не показывать.

— Ну что там?

Катя коротко качнула головой.

— Сказали, всё в порядке. На задании.

Она нахмурилась сильнее.

— Хотя Серёжа говорил, что сегодня уже дома будет…

Последние слова она произнесла почти шёпотом.

А потом лицо её вдруг исказилось от боли. Катя непроизвольно схватилась за низ живота и замерла.

— Кать?

— Подожди…

Она тяжело вдохнула, пережидая. Боль не сразу отпустила. Наоборот, накатила новой тянущей волной, от поясницы вперёд.

Марина придержала её за локоть.

— Что у тебя?

— Не знаю, — выдохнула Катя и тут же сама себе возразила, уже с явным испугом: — Нет… знаю. Кажется…

Ещё одна волна боли пришла сильнее первой.

Катя осела прямо на пол, не удержавшись на ногах.

— Святый боже, — вырвалось у Марины. — Катя!

Та посмотрела на неё снизу вверх потемневшими от боли и страха глазами.

— Что-то не так, — проговорила она сипло. — С малышом… Марин, что-то не так.

— Не говори глупостей, — затараторила Марина, сама уже бледная как снег. — Сейчас, сейчас, я врача позову. Всё будет хорошо.

Катя кусала губы, попыталась сесть ровнее, но тут же вздрогнула и прижала ладонь к животу.

— Рано… слишком рано… — выдохнула она. — Только не сейчас…

Марина нервно барабанила пальцами по стене, глянула на Катю с беспокойством и только тогда заметила, что подол её домашнего платья внизу потемнел.

У неё на секунду перехватило дыхание.

Наконец на звонок ответили, и Марина затараторила, почти крича:

— Алло! Медики! Быстро к нам… пожалуйста! У нас… у нас, кажется, рожают!.. Нет, не в срок… восьмой месяц. Да, срочно!

Катя сидела на полу, белая как мел, одной рукой держась за живот, другой — за ножку стула, будто это могло ей помочь. Она дышала часто, сбивчиво, и всё смотрела куда-то перед собой. Губы её шевелились, будто она что-то говорила. Марина положила трубку и присела возле неё, погладила по плечу, приговаривая:

— Сейчас приедут, моя хорошая. Сейчас помогут. Ты только держись.

Катя посмотрела на неё и слабо кивнула.