Космонавт. Том 5

Глава 20

Оставшиеся дни перед отъездом пролетели слишком быстро, я их толком и не запомнил. Всё слилось в один сплошной промежуток времени, который был наполнен последними приготовлениями и сборами.

Утро отъезда выдалось тихим, я бы даже сказал — обыденным.

Вещи были собраны уже давно. На столе лежали подготовленные документы, которые нужно было взять с собой. Остался час на всё про всё, и я отбуду на Байконур.

На кухне что-то негромко звякнуло. Катя как ни в чём не бывало накрывала завтрак на стол. Если не знать, какой сегодня день, можно было бы подумать, что я просто собираюсь на работу и вечером вернусь обратно.

Именно так вела себя Катя. Она усиленно делала вид, что сегодня обычный день и я вовсе никуда не собираюсь уезжать.

Наверное, ей было так проще переносить волнение. Я понимал, о чём она думает, понимал, что она будет переживать, и от этого мне было тягостно. Но назад повернуть я бы не смог, и она об этом тоже знала.

— Поешь нормально, — сказала она, заметив, как я бездумно вожу по тарелке вилкой.

— Да ем я.

— Угу. Я вижу.

Я хотел было что-то ответить, но в комнате зашуршало, потом донеслось недовольное кряхтение. Димка проснулся.

— Сиди, — сказал я Кате. — Я сам. Всё-таки мы с ним не скоро увидимся.

Димка стоял в кроватке, держась обеими руками за прутья, и смотрел на меня очень серьёзно, будто и в самом деле понимал, что происходит нечто особенное. Увидев меня, он оживился, протянул навстречу руку и издал звук, который у маленьких детей заменяет и приветствие, и приказ немедленно взять их на руки.

Я взял.

Он здорово подрос. Уже совсем не тот крошечный человечек, которого я когда-то боялся лишний раз неловко повернуть. За последние месяцы он вытянулся, окреп, стал живее, упрямее, смотрел на мир более осмысленно.

Вернувшись с ним на кухню, я уселся за стол, а он тут же полез мне за ворот рубашки, потом заинтересовался пуговицей, потом часами. Такая его активность означала, что он хочет играть, но время поджимало, и я не мог при всём желании удовлетворить этот его запрос.

Машина должна была подойти с минуты на минуту, поэтому я встал. Катя тоже поднялась. Ненадолго мы просто стояли и молча смотрели друг другу в глаза. Говорить что-либо в такие минуты у меня всегда плохо получалось. Да и нужно ли это, «говорить»? Всё главное я уже и так давно сказал.

— Ну, — тихо проговорила Катя, забирая у меня Димку. — Пора, наверное.

— Пора, — ответил я.

Я поцеловал её, затем чмокнул Димку в макушку. Подумал и обнял их. С минуту мы постояли так, не двигаясь. Даже Димка притих, поддавшись атмосфере.

Мы вышли в комнату, где я оставил сумку. Катя опустила Димку на пол и снова подошла ко мне, крепко обняла.

Ещё раз поцеловав её, я взял сумку и шагнул в коридор. Но тут за спиной послышался короткий звук — не то смешок, не то вскрик. Я резко обернулся и обомлел.

Димка стоял сам.

Одной рукой он едва касался края стула. Затем он отпустил его и, покачнувшись, шагнул ко мне. Потом ещё раз. Неловко, широко ставя ноги, неуверенно, как и положено маленькому человеку, который только-только начал осваивать такую сложную штуку, как самостоятельная ходьба.

Я встал столбом на месте, наблюдая за ним. Это были первые шаги моего ребёнка, которые я увидел. Момент с дочкой я упустил — находился тогда на МКС. И это оказалось волнительнее, чем я ожидал.

Катя тоже не шевелилась, зажав рот ладонями, и смотрела во все глаза то на меня, то на сына.

Димка сделал ещё один неловкий шаг, покачнулся, поднял голову и проговорил довольно чётко, протягивая в мою сторону руки:

— Па-па.

Признаюсь, в этот момент у меня внутри всё оборвалось и защемило сердце. Мужики не плачут, да. Но в этот момент я готов был разрыдаться, как девчонка. Несколько раз моргнув, я сглотнул вставший в горле тугой ком.

Димка снова пошатнулся, и я успел подхватить его прежде, чем он плюхнулся на пол. Прижал к себе и только тогда понял, что сам дышу через раз.

— Серёжа, — тихо выдохнула Катя.

Я посмотрел на неё. Она улыбалась, но глаза у неё блестели от слёз. И пойди разбери: от одной лишь радости или там ещё что-то есть.

— Папа скоро вернётся, сын, — проговорил я в макушку Димки. — Заметить не успеешь. А ты давай, пока меня нет, присмотри за мамкой.

Чмокнув его ещё раз, я встал на ноги, подхватил сумку и уже не оглядываясь вышел из комнаты, а затем из квартиры.

Наверное, со стороны это было похоже на бегство. Наверное, оно это и было. Потому что на краткий миг я был готов бросить всё к чёртовой матери и остаться здесь: с сыном и женой.

На улицу я выходил в смешанных чувствах после всего случившегося.

Но рефлексировать долго мне не дали. Я встретился с нашей командой, пошли разговоры о перелёте, как доберёмся, как начнём обживаться. И вскоре мои мысли полностью переключились на рабочий лад.

Дорога до аэродрома, а потом и до Байконура прошла без приключений. И слава богу. После последних недель мне уже начинало казаться, что любая дорога просто обязана закончиться какой-нибудь дрянью. А этим добром я был сыт по горло. Хотелось для разнообразия поменьше приключений и чтобы всё шло так, как задумано.

Степь встретила нас сухими порывами ветра. Воздух здесь был пыльный, горячий, с запахом полыни. Он здесь был совсем не такой, как под Москвой или в ней самой. Пах особенно. Этот запах я помню очень хорошо ещё по прошлой жизни.

Я вышел из автобуса, поправил сумку на плече и посмотрел на высокое небо. Почему-то мне всегда казалось, что в степи небо как будто дальше, чем где бы то ни было.

Опустив взгляд, посмотрел на растрескавшуюся от зноя землю с редкой, выгоревшей на солнце травой. Потом обвёл взглядом бесконечный простор, который поначалу кажется пустынным, но со временем привыкаешь к этому и начинаешь дышать полной грудью.

По опыту знаю, что потом придётся первое время сложно, когда вернусь в Москву. Все эти дома, многоэтажки, шумные улицы будут незримо давить, душить. Появится ощущение, будто ты в тесном, замкнутом пространстве.

В прошлой жизни я уже бывал здесь, но тот Байконур, который я помнил, и этот всё же отличались в мелочах.

Сейчас здесь всё было моложе, что ли. Если так можно выразиться. Меньше привычного мне обжитого лоска.

Байконур, который я вижу прямо сейчас перед собой, напоминал не город или привычную базу, а огромный рабочий комплекс, выросший посреди степи ради одной-единственной задачи.

Сборочные корпуса и служебные постройки вокруг старых площадок, которые существовали ещё с пятидесятых, рядом тянулись жилые зоны и дома для специалистов, но всё это было продолжением космодрома.

Здесь даже местные с домашним скотом ходят. Вот прямо сейчас мужик идёт себе спокойно и гонит двух коров.

Но придаваться ностальгии и любоваться красотами времени не было. Нас быстро ввели в курс дел и показали дом, где мы будем жить всё то время, пока находимся здесь.

Жилые комнаты были без роскоши, но чистые. Кровать, тумбочка, стол, шкаф, умывальник. Кондиционеров, разумеется, никаких ещё нет. Зато окна завешены плотнее обычного, чтобы не так тянуло жаром. Собственно, большего нам и не нужно было, чай не на курорт в Кисловодск приехали.

Но я знал из книг и статей будущего, что в советский период рядом с космонавтским жилым сектором на семнадцатой площадке в действительности держали и гостиницу для высокого начальства и прессы. И условия там были получше, чем у нас. Так что разделение по быту здесь было вполне естественным и понятным.

Первый день на Байконуре прошёл немного скомканно и слишком быстро, чтобы мы успели привыкнуть. В основном нас ждали медики, короткие уточнения, инструкции по передвижениям по территории.

Здесь вообще всё было устроено иначе, чем в Звёздном, который я к этому времени привык уже считать домом. Там при всей строгости оставалось ощущение уюта. Место, где человек живёт и работает.

Здесь же всё вертелось вокруг старта. Байконур не подстраивался под человека. Это человек подстраивался под него.

К вечеру нас повезли в монтажно-испытательный корпус.

Уже на подходе я почувствовал то особое внутреннее состояние, которое словами объяснить трудно. Что-то сродни зрелому восторгу, который приходит, когда ты слишком много знаешь о технике, чтобы смотреть на неё как мальчишка, но ещё не настолько зачерствел, чтобы воспринимать её просто как груду железа.

И вот наконец я увидел то, что должно будет унести нас с Земли на Луну. У меня даже дух перехватило от этого величественного зрелища. Конечно же, я говорю о Н-1. Я стоял и смотрел как заворожённый.

И никакие схемы или макеты в учебных классах не могли передать того впечатления, которое она производила вблизи.

Впечатляла не только высота, хотя и этого хватало с лихвой, чтобы оценить масштаб задумки.

Рядом с ней всё остальное как-то сразу померкло, стало маленьким и незначительным, хотя это было далеко не так.

Люди, леса, прочая техника, тележки — всё это выглядело мелочью, обступившей что-то настолько крупное, что глаз поначалу отказывался умещать картинку в единое целое.

Я даже не сразу заметил, как ко мне подошёл Королёв. Он встал рядом, тоже посмотрел на ракету и, помолчав, спросил:

— Красавица, правда?

Я молча кивнул.

Что тут ещё скажешь? Да, красавица.

— Сколько раз её ни вижу, — проговорил Сергей Павлович, не отрывая взгляда от корпуса, — и всё равно каждый раз как первый.

— Понимаю, — сказал я.

И это было правдой.

Он усмехнулся, чуть устало, но с явным удовольствием.

— Ладно, насмотритесь ещё, — сказал он. — У вас с ней впереди долгая «беседа».

После этого он двинулся дальше по своим делам, а я ещё на несколько секунд задержался на месте.

Если честно, меня знатно пробрало от масштаба. Там, в будущем, это ощущалось не так грандиозно, как сейчас. Не знаю почему. Возможно, в будущем люди пресытились. Они привыкли видеть разные чудеса, в том числе и технические.

Здесь же всё ощущалось иначе. Люди буквально своими руками и мозгами творили историю, протаптывали для нас дорожку того прогресса, к которому мы потом привыкнем и будем воспринимать как обыденность.

И быть частью этого сейчас… В общем, это здорово будоражило нервишки, вызывало азарт, заставляло двигаться, желать что-то сделать ещё, быть причастным к этому огромному организму, который неутомимо трудился ради идеи, страны и людей.

На следующий день мы приступили к работе. До старта оставались считаные дни. Формально времени на подготовку хватало, но по внутренним ощущениям — его уже не было совсем.

Пуск назначили на тринадцатое июля.

С этого момента всё вокруг завертелось в бешеном ритме. Мы вроде бы всё время были чем-то заняты, но при этом с каждым днём становилось всё яснее: ничего принципиально нового уже не будет. Всё главное или готово, или уже не будет готово к старту.

Вечером перед стартом нас рано отправили на боковую. Как-никак, а подъём нас ждал ранний, а потом долгая дорога к Луне. Но, разумеется, никто из нас сразу не уснул. Мы лежали каждый на своей койке и смотрели в потолок, закинув руки за голову.

Комната тонула в полумраке. Где-то в углу на тумбочке тикали часы. За окном шумел ветер, а по коридору ходили туда-сюда люди, которым не дано будет уснуть этой ночью.

Какое-то время мы молчали. Потом Юрий Алексеевич тихо хмыкнул.

— Чего? — спросил я, повернув голову в темноту. Туда, где должен был лежать Юрий Алексеевич.

— Да так, — отозвался он. — Не верится.

— Что именно? — это уже подал голос Волынов.

Гагарин помолчал, потом сказал:

— Что я и правда снова полечу.

Мы снова замолчали.

Я понимал, о чём он говорит, лучше, наверное, чем кто бы то ни было. Для него это была не просто новая экспедиция. Для него это был возврат туда, куда он всё это время рвался после первого полёта.

Он слишком долго оставался человеком, который однажды побывал в космосе, варился в этой среде, но которого держали рядом с ней как символ, живую легенду для всего мира.

— Всё это время, — продолжил он уже совсем тихо, — я мечтал снова увидеть Землю со стороны. Хоть одним глазком.

Я вздохнул.

Волынов тоже.

Ну да, это я тоже понимал. Как ни крути, а стоит человеку хоть раз увидеть это, и потом он уже никогда не забудет ни того, какова планета с той стороны, ни тишины космоса.

Дверь вдруг со скрипом открылась, на пол лёг прямоугольник света, и в проёме показались Королёв с отцом.

— Вы как дети малые, ей-богу, — проворчал Сергей Павлович, хотя по голосу было слышно, что он скорее журит для порядка, чем сердится. — Всё. Отбой. Завтра важный день.

— Уже сегодня, — поправил его отец, глянув на часы.

— Тем более, — сказал Королёв. — Ночь на дворе. Всем спать.

Он посмотрел на нас по очереди, задержался взглядом на Гагарине, потом на мне, затем на Волынове. Погрозил нам пальцем и, не добавляя ничего больше, вышел. Отец задержался у двери на секунду дольше, будто хотел что-то сказать, но тоже промолчал и ушёл следом.

Мы ещё немного полежали в темноте. Потом комната окончательно погрузилась в сонную тишину.

Утро старта всегда приходит как-то слишком быстро. По крайней мере, у меня всегда так. Это утро не стало исключением.

Нас подняли затемно. Всё вокруг бурлило жизнью, будто никто и не спал. Полагаю, для многих это так и было.

Мы умылись, привели себя в порядок и пошли на завтрак.

За завтраком атмосфера была особенная. На нас смотрели как на людей, которые вот-вот сделают нечто выдающееся и героическое. И одновременно с этим — как на покойников.

Впрочем, справедливы оба варианта. Мы и правда сделаем то, чего до нас никто не делал. Но так же мы можем и не вернуться. В космонавтике это всегда витает где-то рядом. Всегда звучат красивые слова про героев, и вместе с тем есть понимание, что каждый старт — это риск. А сейчас к тому же не просто очередной выход на орбиту. Тут Луна.

Говорили за завтраком мало. Да почти не говорили вовсе.

Кто-то ел через силу, кто-то, наоборот, сосредоточенно и вдумчиво жевал. Гагарин пару раз переглянулся со мной. Волынов и вовсе, казалось, мысленно был где-то не здесь.

Я же всё время ловил себя на том, что внутри будто две разные личности ведут диалог. Одна настроена на совершенно рабочий лад. Уверенная, спокойная, последовательная и собранная. А вот вторая… сидит где-то глубоко внутри и зудит противно: ну что, ты действительно готов? Благо первая личность во мне была сильнее, поэтому вскоре вторая умолкла.

После завтрака я вспомнил об одной важной вещи, которую не хотел упускать. Мало ли как там дела обернутся. Поэтому нужно ловить момент здесь и сейчас.

В гостинице космонавтов на семнадцатой площадке, там, где до нас ночевали и готовились перед пуском наши предшественники, примерно с зимы этого года появилась одна традиция, которую запустил Шаталов. Уезжая на старт, космонавты оставляли автографы на двери своей комнаты.

Я взял фломастер, вышел в коридор и остановился у двери. На светлой краске уже были чужие подписи — неровные, торопливые, уверенные, размашистые, всякие. На секунду задержал руку, а потом вывел свою фамилию с датой.

Когда я закончил, Юрий Алексеевич уже ждал меня.

— Отметился? — спросил он.

— А как же, — улыбнулся я.

— Правильно, — кивнул он. — Традиции нельзя нарушать, особенно когда они такие молодые, как в нашем деле.

Я усмехнулся.

Традиции на Байконуре вещь особенная. Кто-то мог бы посчитать их обычным суеверием, но здесь это являлось обязательной частью дороги.

Есть вещи, которые в нашей профессии подчинены не строгой логике, а вот этому странному, отчасти мистическому. Пусть так, главное — людям легче, и оно работает, как это ни странно.

— Ничего, ничего, — проговорил я. — Всё ещё впереди, и в будущем они наверняка сохранятся.

После этого нас начали одевать в скафандры.

Эту часть мы знали на зубок: помощь техников, короткие команды, подгонка, проверки. Последние вопросы врачей. Всё это было нами отработано много раз ещё до Байконура. Вот только теперь за всей этой вознёй стоял реальный выход к ракете, а не тренировка.

Когда нас вывели к автобусу, солнце уже взошло.

У автобуса всё прошло быстро, деловито и с шуточками. Мы поехали, но вскоре автобус начал замедлять скорость. Один ритуал никак нельзя было обойти стороной.

Юрий Алексеевич первым хмыкнул, когда автобус остановили в нужном месте.

Он когда-то перед своим стартом помочился на колесо автобуса, потому что по-другому не получалось, и с тех пор это повторяли почти все мужчины-космонавты.

Вот и сейчас мы вышли и справили малую нужду на колесо, а затем, перешучиваясь, вернулись в салон.

Автобус шёл ровно. За окном мелькала степь, площадки, техника, бетон, башни. Всё то огромное хозяйство, которое обычно скрыто от людских глаз, когда смотришь на старт потом — в хронике или по телевизору. А на деле за каждой ракетой всегда стоит целый город из железа и людей.

Когда впереди наконец показалась пусковая, я даже дышать стал чуть реже.

Мы вышли из автобуса.

Жара ударила по нам сразу и немилосердно. Бетон раскалился, и от него шло тепло. Ветер гонял по площадке пыль.

Я шагнул ближе, взгляд скользнул по светлому корпусу, по металлическим швам, по панелям, по клёпке, по стыкам. Всё это было передовой техникой своего времени, вершиной того, что страна могла собрать, придумать и заставить работать на сегодняшний день.

Но, если быть откровенным, выглядело оно не шибко надёжно, если сравнивать всё то, с чем я работал в прошлой жизни. Достаточно вспомнить, на чём летал в космос Гагарин, чтобы понять, о чём я сейчас.

Конечно, Н-1 — это не «Восток-1», но сильно лучше за эти годы не стало. Хоть и виден прогресс невооружённым взглядом.

Смотрю и понимаю, что человек полетит в космос в штуке, где повсюду болты, панели, швы, металл и постоянная вибрация. А тут ещё не какой-то абстрактный человек, а мы.

Но это результат труда тысяч людей. И если они говорят, что она полетит, значит, полетит. А риск… Риск был всегда. Без него космос не покорить.

Дальше был подъём, последние слова на площадке, люк, кабина…

Мы сели каждый на своё место. Внутри было тесно.

Я устроился в кресле и пробежался взглядом по панели перед собой. Всё знакомо, хоть глаза закрывай, а всё равно руки нажмут нужное.

Связь ожила. Начались переговоры. ЦУП заговорил сухими, знакомыми фразами, как и положено в таком деле. Ответы мы давали такие же.

В первое время всё шло по графику, а потом я вдруг понял, что что-то не так. Голоса людей едва заметно изменились. Мы начали выходить из графика.

Мы ждали, переглядываясь, но не теряя самообладания. Гагарин проверил связь, Волынов сверил показания приборов. Я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы снять напряжение.

— Всё в порядке, — сказал Юрий Алексеевич по внутренней связи. — Это штатная задержка. Просто ждём команды.

Сначала говорили, что задержка техническая и небольшая. Потом просто просили оставаться на местах. Потом ещё что-то проверяли по линии стартового комплекса.

Я покосился на Юрия Алексеевича он снова обратился к нам по внутренней связи:

— Кажется, что-то не так.

— Похоже на то, — ответил я.

— Ждём.

Ну мы и ждали. И, надо заметить, довольно долго.

В тесной кабине в такие минуты ощущаешь себя как шпротина в банке. С одной стороны, вроде бы ничего не происходит. Ты сидишь, пристёгнутый, в скафандре, на своём месте.

С другой стороны, тело постепенно начинает уставать просто от того, что ты сидишь. Спина ноет. Плечи затекают. Воздух внутри кажется суше обычного. Пить толком нельзя. Шевельнуться лишний раз тоже некуда.

А главное, неизвестность давит на мозги. Когда старт задерживается на несколько минут, это одно. Когда на десятки минут и дальше, начинаешь нервничать.

Мы уже даже не шутили — просто устали. Сидели и пялились прямо перед собой, ждали, что нам скажет ЦУП.

Наконец связь ожила.

— «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность экипажа.

Юрий Алексеевич ответил без паузы:

— «Заря», я «Рубин». Экипаж к пуску готов.

— Ну наконец-то, — негромко сказал Гагарин по внутренней связи.

— Не сглазь, — буркнул Волынов.

Я ещё раз пробежался взглядом по приборам. Руки сами начали действовать.

С земли снова понеслись уверенные команды:

— «Рубин», контроль герметичности.

— Есть контроль герметичности, — отозвался Гагарин.

— «Рубин», готовность по бортовым системам.

— Готовность подтверждаю, — ответил он.

Следом пошёл отсчёт. Я слышал только голоса в наушниках, сухой шум вентиляции и своё дыхание.

— … девяносто секунд.

Юрий Алексеевич чуть шевельнул пальцами на подлокотнике.

— Держим.

— Держим, — отозвался Волынов.

Я сглотнул и моргнул, потому что некоторое время смотрел в одну точку.

— … шестьдесят.

Вот оно. Не верится, что мы и правда сейчас отправимся. Столько всего прошло, столько пережито, а сейчас оглядываешься назад и кажется, что начало пути было только недавно, пару месяцев назад.

— … пятьдесят.

— «Рубин», внимание. Переход на стартовую готовность.

— Есть стартовая готовность, — спокойно подтвердил Гагарин.

И именно в этот момент связь оборвалась.

Мы несколько секунд непонимающе пялились прямо перед собой, потом посмотрели друг на друга.

В наушниках снова щёлкнуло, кто-то на земле заговорил сразу на полтона выше, и тот же голос, что ещё секунду назад вёл нас к старту, жёстко произнёс:

— Стоп отсчёт. Повторяю: стоп отсчёт.

В кабине стало очень тихо. Если бы здесь были мухи, то они звучали бы как реактивный самолёт, такая стояла тишина.

Юрий Алексеевич выдохнул и как-то очень спокойно спросил:

— «Заря», я «Рубин». Причина остановки?

Пауза длилась всего несколько секунд. Но за это время я успел почувствовать, как всё внутри медленно и очень нехорошо скручивается.

Потом с земли ответили:

— «Рубин», старт откладывается. Экипажу сохранять готовность. Дальнейшие указания последуют позже.

И на этом всё.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Вот тебе и «поехали», — проговорил Юрий Алексеевич вполголоса.

Мы с Волыновым хмуро переглянулись. Так себе знак перед полётом.