Космонавт. Том 5

Глава 21

И на этом всё.

Несколько секунд мы сидели молча, будто надеялись, что сейчас связь снова оживёт и кто-то с земли спокойно, чуть устало скажет: ошибка, продолжаем отсчёт. Но в наушниках было тихо.

Первым молчание нарушил Юрий Алексеевич.

— «Заря», я «Рубин». Причина остановки?

Ответили нам с задержкой. Сначала в наушниках что-то треснуло, потом кто-то бросил неразборчивую короткую фразу, следом снова последовала пауза, и только после этого знакомый голос проговорил:

— «Рубин», я «Заря». Идёт проверка по наземному комплексу. Экипажу сохранять готовность. Повторяю: сохранять готовность.

Я переглянулся с Гагариным.

Он ничего не сказал, только едва заметно качнул головой.

Ну да, конечно. Сохранять готовность. Хорошая формулировка, удобная. Особенно, когда сам ещё толком не понимаешь, стартуем мы или уже нет.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Юрий Алексеевич. — Экипаж готовность сохраняет.

Связь опять смолкла.

— И что это было? — спросил я по внутренней связи.

— Пока ничего хорошего, — сказал Волынов.

Он сидел почти неподвижно, как и до остановки, но по голосу было понятно, что ему всё это нравится не больше нашего.

— Не дёргайтесь раньше времени, — проговорил Гагарин. — Сейчас разберутся.

Легко сказать.

В кабине время перед стартом и без того течёт медленно, а уж когда тебя срывают с последних секунд перед пуском — и подавно. Организм приготовился к полёту, настроился на работу, все лишние мысли отвалились. И вдруг — стоп. И непонятно, что будет дальше: просто ждать или всё-таки полетим.

В первые минуты после остановки отсчёта ещё теплилась надежда, что сейчас действительно быстро разберутся. На старте всякое бывает. Где-то задержка, где-то датчик решил покапризничать, где-то с линии пришла не та информация.

Но, когда ожидание затянулось, стало ясно, что неприятность серьёзнее, чем я предполагал.

Минут через пятнадцать связь ожила снова.

— «Рубин», я «Заря». По стартовому комплексу зафиксирован отказ привода агрегата обслуживания. Идёт уточнение состояния. Пуск откладывается на три часа. Экипажу сохранять готовность.

Ну теперь стало хоть что-то понятно.

Проблемы с башней обслуживания. То есть проблема не с самой ракетой, а с наземкой.

Я быстро переглянулся с Гагариным. По его лицу мало что можно было прочитать, слишком уж хорошо он умел держать себя в руках в критические минуты.

— Принял, «Заря», — ответил он. — Экипаж готовность сохраняет.

— Три часа, — негромко сказал Волынов.

— Это если повезёт, — добавил я.

Юрий Алексеевич на секунду прикрыл глаза, потом снова открыл их и проговорил уже нам двоим:

— Не дёргаемся раньше времени. Если уложатся — улетим сегодня.

Пока не скажут что-то определённое, командир вообще не имеет права поддаваться на наши настроения. Даже если сам думает примерно то же самое. Поэтому я его всецело понимал в этот момент.

Мы сидели и ждали.

Прошло, наверное, ещё с полчаса. Потом ещё. По связи время от времени шли короткие фразы из ЦУПа. Слишком короткие и слишком обрывочные, чтобы по ним можно было сложить полную картину.

Что-то о неотведённой башне и о линии питания. Говорили о необходимости проверки блокировки. Всё это звучало так, будто там на площадке сейчас толпа очень умных людей пытается решить проблему и как можно скорее.

В один момент Юрий Алексеевич хмыкнул.

— Чего? — спросил я.

— Да ничего, — ответил он. — Просто думаю, что, если это просочится в иностранную прессу, — а у них везде свои глаза, — то завтра во всех газетах будет, что «Советская лунная программа под угрозой». Они раздуют из этого сенсацию мирового уровня.

— Ага, — сказал Волынов. — И не упустят возможность написать, что Советский Союз снова не смог. Им только повод дай.

— Обязательно, — подтвердил я.

Мы даже не улыбнулись, потому что все понимали, насколько всё серьёзно.

— «Рубин», я «Заря», — ожила связь. — Экипажу приготовиться к возможной эвакуации. Повторяю: приготовиться к возможной эвакуации. Окончательное решение будет сообщено дополнительно.

— Ждём команды, — ответил Юрий Алексеевич.

Ну вот. Приехали.

Команду дали минут через десять.

Официально нам было предписано сохранять спокойствие, выполнять указания наземной команды и начать процедуру выгрузки. На деле же это означало одно: сегодня мы, скорее всего, уже никуда не летим.

Внутри было муторно. Вряд ли кому-то понравится, если он сядет голодный за стол и начнёт есть, но в последний момент у него ложку выдернут из рук и продолжат морить голодом. Вот и у меня было примерно такое же чувство.

Нас начали выводить из корабля по эвакуационной лестнице под присмотром спасателей. Лифт уже не использовали. Ракета всё ещё стояла заправленной, башня не была отведена, и каждый шаг вниз в скафандре ощущался как отдельная, очень медленная пытка.

Когда мы оказались снаружи, меня поразил контраст. От ракеты тянуло холодом так, будто вокруг не июльская жара, а поздняя осень или зима. По белым инею на корпусе было видно, что кислород в баках ещё сохраняет лютый холод. А вокруг — солнце. Очень странное сочетание.

А вот когда мы оказались внизу и отдалились от ракеты, жара тут же немилосердно ударила в лицо. Пока мы сидели в кабине, солнце успело подняться выше, и площадка уже хорошо прогрелась. От неё шло тепло, ветер тянул по ней пыль, люди внизу двигались быстро и зло. Не только у нас настроение было испорчено.

Нас отвели в сторону, помогли снять часть оборудования и почти сразу увезли подальше от площадки. Держать экипаж поблизости смысла уже не было. Когда старт откладывается, очень быстро выясняется, что космонавты в этот момент — самые бесполезные люди на объекте. Всё теперь решают не они, а десятки конструкторов, инженеров, техников и далее по списку.

Потом начался слив компонентов — сначала окислителя, потом горючего. Самого процесса я, конечно, не видел в деталях — нас туда никто бы не подпустил. Но по звукам и командам, доносившимся с площадки, было ясно: процесс идёт медленно, под постоянным контролем. Техники замеряли давление, проверяли герметичность магистралей. Один неверный шаг — и малейшая искра могла вызвать вспышку.

Если пошли на слив, значит, на быстрый старт сегодня уже не рассчитывают. И значит, дело не только в том, что башня не отошла. Там было что-то ещё.

Отец нашёл меня у одного из служебных корпусов. И был он не один, рядом с ним шёл Королёв. По лицу Сергея Павловича было видно, что настроение у него скверное. Даже не скверное — злое. Очень.

— Ну? — спросил я, едва они приблизились.

Отец отстранённо провёл рукой по волосам, будто сам того не замечая.

— Накрылся шкаф питания привода башни, автоматика не отработала, не снялся стопор на рельсовом ходу, и агрегат обслуживания остался на месте.

Я посмотрел туда, где стояла башня. Вблизи она поражала размером. Сто сорок пять метров высоты. Почти четыре тысячи тонн металла. Почти как сорокавосьмиэтажный дом, поставленный на круговой ход. И вся эта махина не только «лестница» для экипажа. Через неё шёл и доступ людей, и часть кабельных и заправочных коммуникаций. Пока ракета готовится к пуску, без неё никак. Именно поэтому её и нельзя увести заранее «на всякий случай».

— А вручную? — спросил я.

Отец посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать: ты сам-то понял, что сейчас спросил?

— На заправленной ракете? — сухо переспросил он. — После того случая с Неделиным? Никто туда руками не полезет.

Это я и сам понимал. Просто спросил, скорее, чтобы услышать ответ вслух. Иногда человеку нужно, чтобы очевидную вещь кто-то со стороны озвучил.

— Опять этот клещ прав оказался, — сердито бросил Королёв.

Я перевёл на него взгляд.

— О ком речь?

— Об Ершове, о ком ещё, — буркнул Сергей Павлович. — Он мне ещё неделю назад талдычил, что, если и будут срывать старт, то полезут не в саму ракету, а в наземку. Там и шума меньше, и выглядит как обычная техническая поломка.

— Думаете, наш случай как-то с этим связан? — удивлённо спросил я.

— Связан, — мрачно кивнул Королёв. — Ершов уже отзвонился. Сказал, что уже работают. Мы для них наживкой были.

Отец зло выдохнул и снова взъерошил волосы.

— Ума не приложу, как они сумели всё это провернуть у нас под носом.

— Молчи уж, — отрезал Королёв. — Сейчас не об этом думать надо, а о том, как бы побыстрее всё исправить. Времени на раскачку у нас нет.

И в самом деле, когда авария уже случилась, поздно стоять и возмущаться на тему, как именно её допустили. Сперва нужно спасать ситуацию, а уж потом искать виноватых. Хотя Ершов вроде как этим уже занимается.

— И что делать будете? — спросил я.

Отец посмотрел на Королёва, и тот ответил:

— Сначала надо закончить слив компонентов и удалить остатки из магистралей. Пока инженеры не дадут «добро», к башне никто не подойдёт. Электрику всю, какую смогут, соберут по временной схеме. Потом не только контакты прозвонят, но и весь рабочий цикл прогонят, чтобы убедиться, что башня действительно отходит как положено. Если успеют привести всё в чувство — дадим новый старт. Если нет, привлечём дополнительные силы.

— Военные строители? — спросил я.

Он хмыкнул.

— А кто же ещё, — хмуро ответил он. — Сейчас сюда и тягачи притащат, и стройбат, и весь космодром, если понадобится.

Представив себе эту картину, я даже на секунду забыл про собственную злость. Ночь, степь, поворотная махина башни, тросы, домкраты, стройбатовские тягачи, офицеры, которые орут друг на друга и на солдат, потому что времени нет вообще.

Да уж, будет весело и шумно.

— Надолго старт переносится? — спросил я, отгоняя непрошеную картинку.

— На пятнадцатое, — ответил отец. — Если всё вытянем к утру.

Я кивнул.

Пятнадцатое так пятнадцатое. Всё лучше, чем откат на неделю или на чёрт знает сколько.

И тут я вдруг вспомнил одну вещь, которую хотел сделать ещё до первого старта, но тогда это вылетело из головы из-за предстартовой суеты.

— Отец, — обратился я к нему, — можно будет потом подойти к ракете? Когда её снова выведут в готовность.

Он не сразу понял, о чём я.

— Зачем?

А вот Королёв, похоже, понял сразу. Даже усмехнулся.

— Хочешь написать кое-что важное? — спросил он, и я кивнул.

Сергей Павлович похлопал меня по плечу.

— Устрою, — пообещал он. — Только перчатки не забудь, а то пальцы примёрзнут. Как потом лететь будешь?

Я улыбнулся и пообещал, что обязательно прихвачу перчатки. На этом мы и разошлись.

Ночь, как я и думал, оказалась шумной. Людей поднимали по тревоге. Где-то далеко рычали тягачи. Вокруг то и дело звучали короткие команды. Люди сновали туда-сюда, занимаясь своим делом.

Спать нас, конечно, отправили. Но какой уж там сон.

Я лежал, слушал, как за стеной кто-то прошёл по коридору, потом остановился, потом снова ушёл, и всё думал о том, что сейчас на площадке с этой чёртовой башней возятся люди, от которых в прямом смысле зависит, улетим мы завтра или нет.

Утром стало известно, что всё же улетим.

Стопор снял, питание на часть цепей дали по временной схеме, а потом прогнали весь рабочий цикл. Башню стронули с места не её родным приводом, а тяжёлой техникой военных строителей, которых, как и предсказывал Королёв, вытащили на площадку столько, сколько понадобилось

До нового пуска оставались считаные часы.

За мной пришли, как и обещал Королёв, заранее. Молча провели туда, куда посторонним и в обычный день хода нет без должного допуска.

Ракета снова была в готовности, и на одной из ступеней лежал плотный слой белого инея.

Я натянул перчатки и начал размашисто, крупно выводить слово «КАТЯ».

Отступил на шаг, посмотрел и сам себе улыбнулся. Шалость удалась.

Эта красивая традиция зародилась ещё в 1966 году. Именно тогда начали писать имя «Таня» на ракетах, стартующих с космодрома Плесецк.

По официальной версии, её положил начало молодой военный из боевого расчёта, который был влюблён в девушку по имени Татьяна.

Перед запуском ракеты-носителя «Восток-2М» он спонтанно написал её имя на корпусе. Запуск прошёл успешно. А потом это событие стало началом многолетней традиции, которая сохранится и в будущем.

Есть и другие версии, но мне нравится именно эта. Да, чёрт возьми, вот такой я романтик. Все космонавты в душе романтики, как мне думается.

Сопровождающий терпеливо ждал рядом, делая вид, что ему всё равно, что именно я там вывожу.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

Я отдал ему перчатки и почти бегом направился обратно.

Второе утро старта прошло иначе. Вчерашняя нервозность сменилась сосредоточенной тишиной. Завтракали молча, почти не глядя друг на друга. В автобусе тоже никто особенно не шутил. Даже ритуал с колесом мы выполнили как-то больше для галочки, без вчерашнего веселья.

После вчерашнего сорванного пуска все стали серьёзнее, что ли. Готовились к очередному подвоху. И именно поэтому начали меньше болтать и больше сосредоточились на деле.

Когда нас снова посадили в кабину и за нами закрыли люк, я поймал себя на том, что тоже жду подвоха почти на каждом этапе. Вот сейчас не сработает связь. Вот сейчас ЦУП опять замолчит. Вот сейчас снаружи побегут какие-нибудь люди. Но ничего такого не было. Наоборот. Всё шло сухо, чётко и по делу.

Отсчёт начался.

На этот раз его не прерывали. Всё шло как по маслу. И это не могло не радовать.

Я сидел в кресле, чувствуя под спиной жёсткость ложемента и ремней, и ждал только одного момента — когда машина под нами наконец оживёт и мы полетим.

Наконец это случилось.

Сначала мы ощутили нарастающее внутреннее рычание — низкий гул двигателей первой ступени. Конструкция дрогнула, затем затряслась мелкой дрожью. Звук шёл снизу вверх, вибрируя в металле, передаваясь через ложемент кресла прямо в позвоночник.

Потом к нему добавилась вибрация. Она отличалась от той, что испытываешь в самолёте на разбеге. Более грубая, тяжёлая. Гораздо мощнее. В какой-то момент мне показалось, что всё вокруг разом превратилось в один огромный гудящий механизм, внутри которого сидим мы.

— Пошла, — коротко сказал Гагарин.

И в следующее мгновение нас вдавило в кресла.

Сначала нас просто тяжело прижало. Потом ещё сильнее. Потом звук сделался сплошным. Он уже не гудел где-то там отдельно. Пошла плотная работа двигателей, от которой всё вокруг дрожало.

Говорить приходилось с усилием.

Каждое слово сначала нужно было словно вытолкнуть из груди через эту навалившуюся тяжесть, а уже потом оно доходило до микрофона.

По корпусу ракеты шла дрожь, от которой зубы временами сжимались сами собой. Приборы перед глазами слегка подрагивали. Металл вокруг начал жить своей бешеной жизнью. И при всём этом голова, как ни странно, оставалась очень ясной.

Потом характер вибрации изменился.

Где-то внутри, за слоями металла, отработал следующий этап, и сразу всё заработало чуть по-другому.

Мы уходили вверх.

Доклады шли с паузами: вибрация и электромагнитные помехи мешали устойчивой связи. Мы повторяли каждую фразу дважды, а ЦУП подтверждал приём короткими сигналами. Но машина шла уверенно, как и должна была — без сбоев, без отклонений.

Потом наступил тот самый момент, от которого у меня всегда ёкало внутри. И дело было не в перегрузках.

Внезапно вокруг разом всё изменилось. Вес, державший нас в кресле, исчез не сразу, а будто провалился куда-то. Предметы в кабине слегка дрогнули. И маленькая игрушка, которую нам подарили дети из подмосковного детского дома, вдруг повисла в воздухе, а шнурок, на котором она держалась, безвольно обвис.

Мы заметили её одновременно.

Небольшая, смешная на вид, она в эту секунду была важнее любого индикатора.

— Есть невесомость, — сказал Волынов.

В его голосе я впервые за всё это время услышал не сухую собранность, а что-то очень похожее на выдох облегчения и радости.

Я тоже выдохнул. Так глубоко, будто до этого полдня дышал вполсилы.

Вот теперь можно было позволить себе признать: старт состоялся.

Дальше пошла работа уже не предстартовая, а орбитальная. Проверки. Доклады. Контроль систем.

Сейчас нам было не до красивой картинки и любования планетой со стороны, как это любят представлять обыватели. Всё это будет позже.

А в эти первые минуты после выхода в космос у нас дел хватало и без восторгов. Нужно было убедиться, что всё, что должно было сработать, действительно сработало. Что машина в порядке, что связка выведена как надо и что можно двигаться дальше по плану.

И только когда с Земли подтвердили, что всё идёт штатно, мы позволили себе немного расслабиться.

С Земли вскоре пришла команда готовить переход на следующий этап и держать курс к Луне.

Я выслушал её, улыбнулся про себя и тихо, почти себе под нос, пропел:

— Он сказал: «Поехали!» и махнул рукой…

Волынов и Гагарин повернули головы в мою сторону, явно не поняв, что это было. Потом Юрий Алексеевич хмыкнул и рассмеялся в голос.

А затем и мы с ним следом.

Вот так, смеясь и всё ещё не до конца веря, что самое трудное на этом этапе уже позади, мы и взяли курс к Луне.