Космонавт. Том 5

Глава 8

Нас собрали с самого утра.

Я не раз сидел в подобных аудиториях. Но за последнее время я немного отвык от, скажем так, профессионального подхода. Всё же разница между космонавтами-слушателями и космонавтами, которые побывали в космосе, огромная. И подход к задаче у них разный.

Нет, в слушатели не брали кого попало. Такие давно отсеялись. Народ там подбирался серьёзный и увлечённый. Никто не приходил просто «отсидеться на лекции», как в некоторых универах будущего.

Все понимали, куда именно рвутся и ради чего рвут жилы, терпят нагрузки и живут между надеждой и регулярной проверкой на прочность. И всё равно та среда оставалась учебной.

Здесь же всё было иначе.

В аудитории собрались люди, которые не понаслышке знают, что такое космос. Если в слушателях зачастую были люди амбициозные, то здесь были те, кто к этому времени уже успел доказать, что за их амбициями что-то стоит.

Когда я вошёл, большая часть уже сидела на своих местах. Аудитория была самая обычная: длинные столы, стулья, доска. Но те, кто в ней сидел, придавали всему этому действу особую атмосферу.

На секунду я даже словил неловкость. Будто я схалтурил где-то и попал в число этих людей случайно. Но я быстро одёрнул себя. Потому что пусть я и воспользовался преимуществом, но оно у меня не возникло волшебным образом. Там, в прошлой жизни, я много работал и многим пожертвовал, чтобы обзавестись тем багажом знаний, которым обладал.

Так что всё абсолютно заслуженно. Я перевёл дух, расправил плечи и уверенной походкой прошёл к одному из свободных мест, поближе к моей команде.

Волынов сидел чуть в стороне и увлечённо листал какие-то бумаги, не обращая внимания на происходящее вокруг. Чуть дальше сидел Попович. Николаев с Горбатко о чём-то негромко переговаривались. Леонов стоял у окна рядом с Быковским. Хрунов почему-то выглядел каким-то взъерошенным, будто был на низком старте и вот-вот куда-то сорвётся. Возможно, так он справлялся с внутренним волнением. Всё же каждый из здесь сидящих хочет на Луну, и теперь появился неиллюзорный шанс там оказаться.

Гагарин тоже уже был на месте, он сидел перед Волыновым.

На нём взгляд задержался чуть дольше, чем на остальных. Как и Борис Валентинович, он тоже изучал содержимое выданных материалов. Выглядел он при этом совершенно… обычно. Для меня всё ещё было непривычно видеть его вот так — в обычной обстановке. Хотя пиетет перед живой легендой здорово подугас. Точнее, я привык уже к тому, что нахожусь и живу среди исторических личностей.

Будто почувствовав мой взгляд, он оторвал глаза от бумаг и слегка повернул голову. Увидев меня, он улыбнулся и коротко кивнул. Я ответил тем же и придвинул к себе свой экземпляр материалов.

Стоит отметить, что не все в аудитории одинаково доброжелательно отреагировали на моё присутствие. Не всем понравилось то, что ещё вчерашний школьник, как считали многие, забрался так далеко и быстро.

Вслух мне никто ничего не сказал, вели себя вежливо и сдержанно. Но по их взглядам, которые на меня бросали, и позам было понятно их истинное отношение.

Что ж, это было закономерно. Я и не думал, что все на веру примут слухи, которые витали вокруг моей личности. А они были, и разные.

Доказывать что-то кому-то я не собирался. Разве что себе. А остальные и так всё увидят и поймут по результатам. Со временем отношение ко мне изменится и в этом коллективе. Ну или не изменится. В конце концов, я не золотишко, чтобы всем нравиться без исключений.

Постепенно подтянулись и все остальные. Одним из последних вошёл Кузнецов, а следом за ним и Каманин.

Негромкие разговоры стихли окончательно.

Кузнецов прошёл к столу, встал перед нами, заложив руки за спину, и оглядел нас.

— Приветствую вас, товарищи космонавты, — поздоровался он после недолгого молчания.

Каманин встал чуть в стороне.

Далее нам начали говорить то, что мы и так уже слышали или прочли в документах, которые получили накануне. Из нового было уточнение, что состав троек, возможно, будет меняться, если заметят, что в нынешнем составе они по тем или иным причинам сработаться не смогут.

Озвучили нам и то, что нам придётся в ближайшие полгода часто и подолгу уезжать. Для меня это не стало неожиданностью, что-то подобное я и предполагал, учитывая весь мой прошлый опыт. Судя по лицам прочих присутствующих, разъезды их тоже ничуть не удивили. Все привычные.

Особенно с учётом того, что моё имя в этих списках появилось не в последнюю очередь благодаря рапорту и той схеме, которую я протолкнул наверх. С одной стороны, приятно. С другой — очень отрезвляюще. Одного толчка всегда мало. Дальше всё равно надо тянуть самому.

Отдельно отметили, что подготовка к полёту на Луну будет несколько отличаться от общей подготовки. Станет более узконаправленной, добавятся новые тренажёры, которые будут испытывать на нас. На этом моменте Каманин усмехнулся и добавил, дескать, вам не привыкать. Мол, вы и так первыми обкатываете все придумки инженеров и иных светлых умов.

Эта реплика немного разрядила атмосферу и снизила градус серьёзности. Ровно настолько, чтобы мы немного расслабились, но при этом сохранили концентрацию. Мировой мужик, умеет найти подход. Собственно, чему удивляться? Он не первый год работает с космонавтами, а до этого у него была не менее интересная карьера и жизнь.

После общих вводных пошла конкретика. Нам в общих чертах рассказали, где состоится первая явка, кто с кем начинает, какие тренажёры закреплены за нами в первую очередь, когда и как часто будут проходить специальные медосмотры, какие лекции останутся без изменений, а какие добавятся.

Я записывал тезисно в конспект, стараясь не упустить важных деталей. На память я не жаловался, но предпочитал важные вещи фиксировать на бумаге. Мало ли что.

И, судя по шороху бумаги, мой подход разделяли если не все, то многие.

Долго раскачиваться нам не дали. После того как закончился инструктаж, нас отправили в соседнюю аудиторию на первое теоретическое занятие. Как говорится, сразу с места в карьер.

Там уже были подготовлены материалы по ЛОК, ЛК и общей схеме Л-3. На доске был начерчен профиль полёта от старта до возвращения: земная орбита, разгон, перелёт, лунная орбита, разделение, спуск, взлёт, стыковка, обратный путь. Если очень грубо и очень обобщённо, перед нами схематично изобразили всю лунную программу.

Занятие вёл инженер из бывшего ЦКБЭМ (Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения), которое ныне входило в состав ЕККП.

По его виду я понял, что он давно перестал делить космонавтов на «легенд», «талантов» и «молодых перспективных». Для него мы были просто людьми, которым нужно объяснить, как работает та или иная техника, чтобы мы потом смогли сидеть в ней и желательно не сломать там всё к чертям собачьим.

Начал он с ЛК (лунного корабля).

— Вот это — ваша главная головная боль на данный момент, — ткнул он в первый плакат. — Всё остальное можно пережить. Но здесь ошибиться будет особенно дорого.

И дальше пошло объяснение по делу: масса, развесовка, запас по топливу и так далее.

Потом дело дошло до ЛОК (лунного орбитального корабля). Говорили нам пока общие вещи по стыковке и распределению функций. Более подробно мы будем изучать это во время других теоретических лекций. Ну и на практике, само собой.

В общем, так и прошёл наш первый день — в основном за партами. Следующие дни прошли не менее плотно: с утра — теория. Потом шли привычные нам тренажёры. Снова теория. Затем медицина, где нас обследовали ещё более тщательно, чем прежде. Вот теперь уж точно на моём теле не осталось и миллиметра, который обошли стороной медики.

Но упор был всё же на теорию. Всё вертелось вокруг одного и того же: где именно слабые места у того или иного аппарата, сколько резервов, как распределять работу внутри тройки, когда командир обязан брать решение на себя, а когда, наоборот, лучше не давить и дать каждому отработать своё.

Отдельным блоком шли «Союзы».

Нам впервые прямым текстом сообщили, что вся линия 7К-ОК изначально задумывалась не просто как очередной пилотируемый корабль, а как отработка сближения и стыковки для будущих лунных программ. То есть, по сути, весь предыдущий опыт по «Союзам» должен был теперь работать на Луну, а не существовать сам по себе. Хоть и претерпел некоторые изменения.

Потихоньку я начал делать то, что уже не раз делал раньше, — аккуратно и дозированно внедрял подход и знания будущего в нынешних реалиях. С чем-то соглашались сразу. Местами скептически кривились. А иногда и вовсе говорили, что и так собирались сделать то же самое. Мол, без сопливых разберёмся. Меня это не волновало. Пусть хоть под своим именем потом пускают. Лишь бы работало.

В этот период я окончательно осознал масштаб изменений. Огромная машина под названием «советская космонавтика» разогналась до невиданных скоростей. Благодаря нововведениям, смещению акцентов, корректировке некоторых подходов к работе, мы сейчас сильно опережали тот Советский Союз, который я помнил.

Благодаря единому управлению ушла бесконечная возня с согласованиями и лишними спорами, которые сильно тормозили развитие в той, другой, исторической линии. Поэтому сейчас стали возможны те вещи, о которых можно было только мечтать тогда. И это несказанно радовало. Всё не зря.

Через пару недель нас впервые пустили на комплексные тренажёры.

Вот там сразу выскочила извечная разница теории и практики. Потому что, сидя за столом, можно быть умным, можно быть убедительным, можно даже выглядеть гениальным. Но в макете кабины, где каждая секунда расписана, каждая команда чего-то да стоит, а рядом ещё двое таких же упёртых мужиков, всё становится на свои места.

Быстро выяснилось, что у каждого из нас троих разные огрехи.

Как и в любом коллективе, у нас шла притирка в группе. Раньше можно было быть очень сильным индивидуально и этим многое компенсировать. Теперь это перестало работать. Сейчас всё строилось на связке. Если косячит один, огребают все.

Так-то я умел работать в команде. Считай, большую часть прошлой жизни я провёл именно в командной работе. И тем не менее у меня случались осечки. Чаще всего они были связаны с тем, что я привык действовать и принимать решения как командир экипажа. Поэтому зачастую бежал впереди паровоза.

Думать на полшага вперёд — навык сам по себе полезный. Но связке — опасный. Потому что слишком часто уходишь мыслями вперёд и начинаешь хуже слышать тех, кто рядом. За что и огребал от Гагарина, пусть и мягко.

У Волынова оказалась другая болячка. Работал он чисто, спокойно, аккуратно и без моей спешки. Но при этом он часто молча брал на себя больше, чем от него требовалось. Увидел, что можно сделать, — сделал. А вот сообщить об этом забывал. Из-за чего мы иной раз выполняли одну и ту же работу два, а то и три раза.

Но проблема была не только в этом. Привычка брать на себя лишнюю нагрузку без предупреждения хороша только до первого серьёзного сбоя. В нештатной ситуации такие молчаливые подвиги обычно заканчиваются плохо.

Когда это озвучили, Волынов только кивнул, а на следующий день работал уже иначе.

Стоит отдать должное, Гагарин в роли командира экипажа оказался очень хорош. Он цепко держал общую картину целиком, направлял и, если было необходимо, точечно исправлял, если что-то пошло не так.

Юрий Алексеевич не лез в каждую мелочь, не устраивал показательных разборов полётов на пустом месте, не пытался играть в сурового наставника. Просто он хорошо чувствовал, где нас уводит в сторону, и пресекал это сразу.

Спокойно и без лишних слов. Сказал, мы услышали и пошли дальше. Такой стиль работы я ценил и уважал. Его же я придерживался и в прошлой жизни.

Постепенно нас начали гонять по более узким вещам. Нас не просто заставляли заучивать схему и определённые сценарии, как это было у наших американских коллег, мы должны были знать и уметь всё. Абсолютно. Нас натаскивали на то, чтобы мы могли действовать в самых различных ситуациях в космосе самостоятельно, без длинных инструкций из ЦУПа.

Где-то спустя месяца три у нас случился первый жёсткий выезд на базу ЛИИ (базу Лётно-исследовательского института).

Там как раз шли работы с вертолётными имитаторами лунной посадки. На базе Ми-4 под группу Л-3 изготовили подвижные и неподвижные кабины-имитаторы, на которых ещё с 1966 года гоняли космонавтов, отрабатывая последний участок спуска на Луну.

Методика была довольно суровая и заключалась в следующем: космонавт до определённого момента сидел «слепой», со шторкой на иллюминаторах, а потом в очень ограниченное время должен был включиться, увидеть площадку, удержать профиль и посадить машину туда, куда было указано.

На бумаге это выглядело хорошо. На деле — по-разному. Всякое случалось.

Вообще, в воздухе быстро начинаешь уважать и время, и инерцию, и землю под собой. Вскоре я пришёл к выводу, что на этих тренировках лучше всего видно, кто на самом деле умеет работать под давлением, а кто — нет.

Правда, мне эти тренировки давались не так сложно, как могли бы. Всё же в будущем мы тоже отрабатывали вертикальные взлёты и посадки. Но даже при опыте прошлой жизни не могу сказать, что всё это давалось мне легко и просто. Вовсе нет. Техника разная, подход к работе тоже разный. И могу с уверенностью заявить, что там, в будущем, у нас было не так сурово, как сейчас.

Жили мы во время выездов по-спартански: база, комнаты, столовая, техника, снова база. Никаких особых удобств. Да мы на них и не рассчитывали, не за этим приезжали.

В какой-то момент нам добавили занятия по геологии. Кое-что мы и до этого знали, но сейчас стали изучать это направление более подробно.

В прошлом это меня не шибко-то интересовало. Вот и сейчас я сначала относился к этим занятиям как к необходимой обузе. Ну да, понятно, что на Луну полетим не только флаг воткнуть, а ещё и работать. Нужно будет собирать образцы, понимать, куда смотришь и что под ногами, чем одно пятно на поверхности отличается от другого.

И, неожиданно, это меня всерьёз увлекло. Сам от себя этого не ожидал. Чем дальше, тем сильнее меня это затягивало. Может быть, потому, что геология требовала смотреть внимательнее, чем кажется. Не доверять первому впечатлению, разбирать.

Для полёта на Луну это, кстати, было совершенно необходимо. Плохо помню, как у нас с этим обстояло в прошлой жизни, но точно помню, что американцы к этому времени серьёзно подтянули своих астронавтов в этом направлении.

И если наши решили сейчас перенять этот момент и внедрить, то я могу лишь одобрительно снять шляпу, как говорится. Считаю, грех не смотреть на чужой опыт и не брать лучшее оттуда. Потому что человек, который выйдет на Луну, обязан понимать, что он там видит, а не просто красиво топтать грунт.

Чем дальше мы продвигались, тем громче звучали разговоры о специальной площадке под лунный рельеф. К концу 1967 года вопрос уже стоял остро. Обычной учебной базы для такой задачи не хватало, а полноценный «лунодром» только обсуждали. На совещаниях не раз звучала мысль, что нужна хотя бы специально оборудованная площадка примерно сто на сто метров, чтобы у экипажей была не только теория и вертолёт, а ещё и реальная работа ногами и глазами по имитации поверхности.

Пока выкручивались тем, что было, как обычно: макеты, стенды, куски рельефа и выезды туда, где местность хотя бы отдалённо позволяла отрабатывать выбор площадки, маршрут и визуальную оценку.

Это всё ещё не было идеально. Но в советской космонавтике идеальные условия вообще редко выдавали заранее. Обычно сначала возникала задача, потом под неё быстро собирали всё, что могли, а дальше уже люди своим потом и упрямством превращали набор временных решений в рабочую систему.

В таком режиме месяцы пролетели очень быстро. Иногда казалось, что весь мир сжался до расписания, отчётов и чужих голосов, которые ты уже начинаешь различать не по словам, а по интонации.

Мой собственный дом и семья, казалось, остались где-то в другом мире.

Не совсем, конечно. Письма были, и редкие звонки тоже. Порой удавалось вырваться на сутки, иногда на несколько часов. Но этого всё равно было мало. Особенно теперь, когда Катя должна была вот-вот родить.

Иногда на меня накатывало чувство вины, ведь на Катю свалилось вообще всё, и она разгребала это в одиночку. А ещё я по первой жене помню, насколько женщина ранима и уязвима в этот период.

Наверное, именно поэтому я ещё сильнее погрузился в работу. Стандартный мужской подход. Ладно, может, не мужской, а мой лично. Как бы там ни было, а я всегда справлялся с подобными ситуациями именно так.

Космонавты — это вообще не про «жили долго и счастливо» под весёлые приключения где-то там, за пределами Земли. Всё далеко не так. И в один из вечеров я убедился, что мои умозаключения касаемо нашей профессии не только мои.

Ближе к концу одного из выездов мы сидели вечером нашей тройкой у стены дома, с кружками чая в руках и полностью выжатые после рабочего дня.

Долго молчали, пока Юрий Алексеевич внезапно не издал короткий смешок. Мы с Борисом Валентиновичем посмотрели на него немного вяло, но с любопытством.

— Забавно, — проговорил он, отхлебнув чаю.

— Что именно? — уточнил я.

— Когда всё это только начиналось, все хотели в космос, — ответил он и ткнул пальцем в небо. — А потом выяснилось, что больше всего времени дорога в космос занимает здесь, на земле.

Волынов согласно кивнул.

— И чаще всего — в бумагах и на тренажёрах.

— И в ожидании, — со вздохом добавил я.

Гагарин глянул на меня и тоже вздохнул. Потому что это и есть суть нашей профессии: бесконечные тренировки, учёба и ожидание. И только лишь краткий миг полёта. Зато какой это миг!

Я тоже отхлебнул чаю и озвучил свои мысли.

— Да-а, — протянул Юрий Алексеевич и с мечтательной улыбкой посмотрел на вечернее небо. — Эти ощущения незабываемые. Когда смотришь оттуда на Землю, сразу как-то забываются все эти сложности, и на ум приходят совершенно другие мысли.

Вот здесь я был абсолютно согласен. Правда, и тут есть нюансы, о которых Юрий Алексеевич узнает, если мы полетим на Луну.