Бабник: Назад в СССР

Глава 22

Сумерки медленно опускались на город, окутывая улицы мягким полумраком. Мы как-то неуверенно отстранились друг от друга и до самого дома ехали, не проронив ни слова. А молчали мы с Ленкой не оттого, что не о чем было поговорить — просто слова сейчас казались лишними и неуместными.

В моей памяти всё ещё были свежи прикосновения к её губам, а рука на Ленкином бедре вообще не давала покоя. Хотя прямо сейчас внутри меня шла нешуточная борьба: бушующие юношеские гормоны подростка Лёхи требовали своего, но им противостоял трезвый взгляд на последствия более опытного в этих делах человека, то бишь меня, Алексея Гаранина из будущего.

Головой я понимал, что всё случившееся в парке — лишь минутная слабость и не более того. Да и эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Однако организм подростка, в которого я попал, имел совершенно иную точку зрения.

Мы без слов свернули в переулок, ведущий к дому. Фонари, только что зажжённые, отбрасывали на асфальт бледные лучи света, вычерчивая причудливые узоры теней.

Ленка шла чуть впереди, а я держался на полшага сзади, неотрывно наблюдая за девушкой. Как она сексуально поправляет свои волосы, откидывая их назад, как лямка её сумки упорно сползает с плеча, а она этого даже не замечает, погружённая в свои размышления.

И я тоже шагал, погружённый в водоворот мыслей. Самый главный вопрос звучал так: а нужно ли мне это всё? Вся эта романтическая чепуха? Эти томные взгляды, прикосновения и пресловутые «бабочки в животе», которыми пичкают наивных дурочек в бульварных романах? Но реальность оказалась иной. Вместо милых бабочек во мне разбушевался настоящий пчелиный улей, превращая спокойствие в бурю эмоций. «Гормоны, мать их», — подумал я. «А ведь мы знакомы с ней всего ничего — неделя, — начал считать я. — Ну, может, неделя с хвостиком. Ну и что с того?»

«А, к чёрту всё!» — наконец твёрдо решил я и ускорил шаг. — «Было и было. Не портить же девчонке жизнь, в самом-то деле, потому как её предки обязательно просекут, что с дочкой происходит что-то неладное. А та обязательно пожалуется на меня своей мамаше. А мне-то оно надо? Нам ещё в школе учиться в одном классе, и как я после всего этого буду Ленке в глаза смотреть?» Поэтому надо прекращать все эти сюси-пуси с одноклассницей, так сказать, во избежание.

— Лёш, а Лёш, ты чего молчишь-то? — спросила Ленка, не оборачиваясь, когда мы подходили к дому.

— Да так, — пожал я плечами. — Просто подумал, что скоро в школу, — хотя это было неправдой.

Она остановилась, повернулась. В темноте я плохо видел её лицо, но чувствовал взгляд.

— Врёшь, — тихо сказала она. — У тебя на лице всё написано.

— И что же ты на нём прочитала? — поинтересовался я, делая покерфейс, будто мне всё по фиг.

— Дурак, — буркнула она, а потом неожиданно прибавила скорость и остановилась лишь у нашего подъезда.

Я молчал, смотрел на дверь, на облупившуюся краску, на почти оторванную ручку у подъездной двери, как во дворе сохнет чьё-то бельё на верёвках. И не знал, как же отшить Лосеву мягко.

— Знаешь, Лёшка, — неожиданно серьёзно обратилась ко мне девушка. — Мне бы очень хотелось, чтобы между нами всё оставалось как раньше. Я подумала и вдруг поняла, что пока не время для всего этого. Сначала школа, институт, а уж потом можно будет заводить серьёзные отношения, а пока рано. Да и отец мой, если что узнает про нас… Ну, ты понимаешь, о чём я?. Так вообще меня из дома не выпустит и еще попросит маму, чтобы та провожала меня каждый день до школы и обратно. А я не хочу, чтобы меня вот так опекали.

— Так что прости, Лёш, но сейчас никак, — виновато насупилась она, откидывая с глаз вечно лезущую чёлку.

— Ой, Лен, да не парься ты так. Я всё понимаю. Можем просто быть друзьями, как раньше. И мне, и тебе так удобнее будет, правильно ведь? — с облегчением выпалил я.

— Ох, Леха, какой же ты умный! — чирикнула она.

— Всё, я побежала. Спокойной ночи, — и чмокнула меня на прощание в щёку.

А я остался стоять в одиночестве, чувствуя себя полным идиотом, держа ладонь на только что поцелованной щеке.

Ну и что это было? Сама сказала «никак», сама же поцеловала. Чёрт их разберёт, что у них в этих ветренных девичьих головках творится. Они, кажется, и сами не понимают, чего хотят. То отталкивают, то притягивают, то «не трогай», то «обними». Я вздохнул, сунул руки в карманы и побрёл к скамейке у подъезда.

На улице уже окончательно стемнело. Фонарь над лавкой светил тусклым желтоватым светом, словно уставший от такой жизни, а вокруг него кружили ночные мотыльки и прочие кусачие гады. Я сел, закинул ногу на ногу и уставился в одну точку.

Думать не было ни сил, ни желания, но мысли штурмовали сознание, назойливые и неотвратимые. Перед глазами упорно стояла Ленка. Её глаза — бездонные омуты, в которых, казалось, растворился весь мир. Эта вечно выбивающаяся чёлка, которую она так смешно поправляла. Призрачное тепло от поцелуя, всё еще тлеющее на щеке. И её бессмысленное, «никак». Что со мной не так? Я же почти взрослый мужик, а веду себя как сопливый пацан, которому сносит башню из-за какой-то малолетки!

— Лёшка! Привет! — где-то рядом раздался такой знакомый голос.

Я поднял голову. По дорожке к подъезду неторопливо вышагивал Мишка, а рядом с ним — его мама, тётя Наташа, с авоськой, в которой что-то покачивалось в картонной коробке.

— Здрасьте, — негромко поздоровался я с мамашей своего приятеля, неловко привставая со скамейки.

— А мы тут к знакомым заходили, — понизив голос, сообщила Мишкина мать, хотя вокруг не было ни души. — Хорошие люди, нужные. Из-за границы вон туфли привезли. Финские. Настоящие!

— Узнай у Полины, может, вам тоже такие туфли подойдут? Для отца или тебе на осень? Размеры пока ещё есть! — тихо добавила женщина.

Она многозначительно кивнула на Мишку, и я только сейчас заметил, что тот стоит как-то неестественно — выпятив одну ногу вперёд и хвастаясь своей обновкой.

— Чё, Лёх, нравятся? — выпалил Мишка и принялся крутить передо мной ногой, демонстрируя свою новую обувку со всех сторон.

Я посмотрел. Туфли как туфли. Чёрные, блестящие, с тупыми носами. На вид — крепкие, кожаные. Но главное было не в этом. Главное было в том, как Мишка любовался на, по моему скромному мнению, ничем не примечательную обувь. Словно на какое-то сокровище!

— Ну как тебе? — спросил он с таким видом, будто я должен был немедленно упасть в обморок от восхищения. — Настоящая Финляндия! — гордо добавил он и наконец прекратил дёргать своими окорочками передо мной.

— Классные, — согласился я. И это было правдой. В СССР такие туфли просто так не купишь. Нужны знакомства и связи, да и стоили они, скорее всего, дороже, чем те, что продавали в «Детском мире». Мишка довольно улыбнулся, ещё раз глянул вниз и только потом заметил, что я сижу на лавке один, в темноте, и явно не собираюсь домой.

— А ты чего тут один скучаешь? — спросил он, отвлекшись от самолюбования. — Ленку проводил?

— Проводил, — коротко бросил я.

Мишка хитро прищурился и хотел было что-то ещё сказать, но тётя Наташа уже тянула его за рукав:

— Пошли, Миша, отец ждёт, туфли мерить будет, — строгим голосом проворчала она.

— Ладно, Лёх, пока! — крикнул Мишка на ходу, оглядываясь. — Завтра расскажешь!

И они пошли дальше к своему подъезду. А я остался сидеть на лавке, смотреть на тусклый фонарь.

Я откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову к небу и попытался снова поймать ту нить, на которой прервали мои размышления. Но не успел. Услышал рядом шаги, но не придал им значения. Ну идут люди, подумаешь. Вон из соседнего подъезда какая-то бабка вышла и принялась снимать во дворе бельё с верёвок. Я даже не повернул головы.

И тут кто-то сел рядом.

Это был тот. Тот самый. Из троицы, что подловили меня в первый же день после пионерлагеря. Именно он тогда засадил кирпичом мне по башке.

Однако сидел он молча. Уставился куда-то вперёд и не произнёс ни слова, пока я его сам не спросил.

— Чего тебе? — с раздражением выпалил я, потому что уже второй раз меня отвлекают от раздумий.

— Ты это… Гаранин, — наконец выдавил он, по-прежнему не глядя на меня. Голос его звучал как-то… непривычно. Не нагло и не зло, а словно бы осторожно, даже робко.

Я помалкивал, слушая внимательно, что скажет ещё до конца не наказанный мной гопник.

— Спасибо тебе, — продолжил он, всё так же отводя взгляд в сторону. — Что в ментовку заявление не накатал на нас.— Уважаю, — шмыгнув носом, добавил он.

Я лишь равнодушно пожал плечами. Чего уж там, я и не собирался этого делать. Вот мне оно надо? Да и западло было стучать ментам как в это время, так и в моём будущем. Гопник потёр ладонью кулак и продолжил.

— Нас бы троих сразу из шараги выперли, зуб даю, — добавил он, наконец повернувшись ко мне. — И пришлось бы устраиваться на завод. Батя бы с меня точно три шкуры спустил. Он у меня знаешь какой? Если что не по его — так всыплет ремня, что неделю на заднице сидеть не сможешь.

Я слушал его слова, не зная, как реагировать. Вроде бы извиняется, вроде бы благодарит. Впрочем, я не пацифист какой-то, и тот кирпич я точно не забыл. Но сейчас был не подходящий момент, чтобы снова начинать драку, да и, честно говоря, было откровенно лень.

— Да ладно, — безразлично бросил я. — Что было, то прошло.

Он кивнул. Мы помолчали.

— Тебя как зовут-то? — спросил я, просто чтобы поддержать разговор.

— Пипа, — чуть хрипловатым голосом ответил он.

Я усмехнулся:

— Да не погоняла, настоящее имя у тебя есть?

— Есть, — согласился он, шмыгая носом. — Севкой мать назвала.

— А почему Пипа? — Не унимался я. И ведь действительно, погоняло у этого гопаря было реально стрёмное. Хотя, если вспомнить мои школьные годы, в будущем был у нас пацан в классе по фамилии Писарев, так вот у него погоняло было ещё более зашкварное, чем у Пипы.

— Да из-за фамилии, — недовольно махнул рукой Пипа. — Пипалин, — скривил лицо он. — Вот с детства как прилипло, так и зовут все Пипой. Куда ни плюнь — везде Пипа. Привык уже.

Я хмыкнул. Фамилия и правда дурацкая. Но пацан, что сидел рядом, вроде выглядел вполне нормальным и не рыпался особо. И про тот кирпич он будто позабыл, вроде как и не было ничего.

— Слышь, Гаранин, — вдруг оживился Пипа и ткнул меня локтем в бок. — Ты глянь, какая зачётная тёлочка!

Я поднял глаза.

По дорожке, ведущей к соседнему дому, шла девушка. Лет восемнадцати, с длинными волосами, в лёгком платье в цветочек — при полном параде, словно только что сошла с афиши кинокартины. А рядом с ней, чуть приотстав, семенил парень. На нём были огромные очки, закрывающие пол-лица, и нелепые куцые усики, которые, видимо, должны были добавить ему солидности, но лишь делали его ещё смешнее. Он что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, споткнулся о бордюр, едва не упал, торопливо поправил очки и продолжил разглагольствовать дальше, будто ничего не произошло.

— И что она нашла в этом чмошнике? — завистливо хмыкнул Пипа, провожая их взглядом. — Эх, зря пропадает девка. — Я бы её… Но он не успел договорить, что бы он с ней, так как я его перебил.

— Кто она, это прекрасное создание? — поинтересовался я у гопника, тоже любуясь этой красоткой.

— Машка Капустина с соседнего дома, — со вздохом пролепетал он, разглядывая в свете ночных фонарей её бюст — размера так третьего, не меньше. — По ней все пацаны в округе сохнут, а она выбрала себе очкарика, — не унимался он.

— Так может, у них настоящая любовь? — снова перебил его я. — Видно же, что её всё устраивает и она довольна компанией усатого.

— Да ну тебя, Гаранин, — буркнул Пипа. — Какая любовь? Ты что, слепой? Не видишь, что ли, что этот очкарик — обычный лох?

— Дурак ты, Пипа, — неожиданно для себя произнёс я, качая головой.

— Это ещё почему? — искренне удивился он, приподняв брови.

— Да так, — я поднялся с лавки, чувствуя, что в одной футболке сидеть тут под фонарём становится холодновато. — Ну, бывай.

— Ага, давай, — кивнул он, немного помедлив. — Слушай… Если что — свисти. Ну, там, если кто докопается до тебя. Или скажи, что с Пипой вроде как… ну, знакомый.

Я внимательно посмотрел на него. Удивительный парень. На днях швырял кирпичи, а сегодня предлагает защиту. Жизнь полна парадоксов.

Мне их покровительство вообще не впёрлось от слова совсем — привык лично решать свои проблемы, а не прятаться за чьими-то спинами. Впрочем, сейчас мне было всё равно на его подкаты замириться окончательно, поэтому я ответил:

— Лады, — и направился к подъезду.

Я глубоко вдохнул и толкнул тяжёлую входную дверь. Третий этаж, обшарпанные стены, запах кошек и кислых щей из квартиры снизу — всё это было до боли знакомым. Ключ с привычным скрипом повернулся в замке, и я шагнул в прихожую.

— Явился! — тут же донёсся мамин голос, едва я переступил порог. Она выскочила из комнаты со спицами и клубком пряжи в руках. — Где тебя носит, Лёшка? Бабушка ужин два раза тебе подогревала! Два! Я уже думала, в милицию звонить!

— Мам, я гулял, — буркнул я, стягивая кеды.

— Гулял он! — всплеснула руками мама. — Посмотри на часы! Разве можно одному в такое время гулять? — распалялась она.

— Ну ма-ам… — протянул я, пытаясь её разжалобить.

— Всё, мой руки и за стол. Быстро, — скомандовала она, направляясь на кухню.

В большой комнате приглушённо работал телевизор, наполняя пространство привычным фоном какого-то кинофильма или чем-то вроде того — вглядываться в экран не было времени. Батя сидел на диване, подперев щёку рукой, его взгляд рассеянно скользил по экрану, словно там не происходило ничего важного. Рядом, на раскладушке, уже устроился дядя Гена — в тренировочных штанах с вытянутыми коленками и газетой в руках. Оба о чём-то негромко переговаривались и даже не повернули головы на моё появление. По всей квартире витал запах табака, а из кухни доносились ароматы моего ужина.

Я прошмыгнул в ванную, сунул руки под холодную воду, которая приятно обожгла кожу. Плеснул в лицо, пытаясь смыть остатки вечерних мыслей. В зеркале отражался я — взъерошенный, с красными от ветра щеками и глазами, в которых всё ещё плавал силуэт той самой незнакомки Маши Капустиной. Только сейчас я осознал, что все мысли о сиюминутной слабости с Ленкой окончательно покинули мою голову, и теперь её занимал другой, более перспективный объект для завоевания.

Наконец-то я уселся за стол. Мать поставила передо мной тарелку с гречкой и куриной ножкой, от которых поднимался пар. Выглядело очень аппетитно. Я схватил вилку и набросился на еду, будто неделю не ел. Я уплетал за обе щеки, ощущая, как чувство голода в животе медленно отступает.

Внезапно в памяти что-то щёлкнуло.

Я прожевал и произнёс:

— Мам, там тётя Наташа просила тебе передать. Сказала, что у неё знакомая есть, которая продаёт импортную обувь на осень. Если нам надо, то она познакомит тебя с ней, и вроде пока все размеры есть в наличии.

Мама замерла с мокрой тряпкой в руках. На кухне повисла тишина.

— Какая обувь? Где? — она метнулась ко мне, и глаза загорелись охотничьим блеском, который появлялся у всех советских женщин при слове «импортное».

— Наташка сказала? А где живёт? Адрес есть? — не унималась мать.

— Да не знаю я, — пожал я плечами. — Она просто сказала передать тебе.

Мама всплеснула руками, сунула ноги в туфли и прямо так, в халате, побежала к тёте Наташе в соседний подъезд узнавать подробности. Я проводил её взглядом и снова уткнулся в тарелку.

Минут через пять входная дверь снова хлопнула. Мама влетела обратно, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но с видом победителя.

— Олег! — с порога закричала она. — Вставай! Срочно бежим, пока не расхватали! Наташкина знакомая продаёт импортные туфли, на осень, настоящие, финские! У тебя же твои — стыдно смотреть, их будто корова жевала и не один раз! Всё, поднимайся, живо!

Батя крякнул, но с дивана встал. Дядя Гена, услышав волшебное слово «импорт», тоже моментально соскочил с раскладушки — треники, майка-алкоголичка, но глаза горят:

— На меня есть? Я тоже хочу! Олег, Поль, если что, можно мне с вами!

— Пошли, пошли, — засуетилась мама, натягивая платье поверх комбинации. — Там на всех должно хватить, Наташка сказала, женщина привезла всего несколько пар.

Они все вывалились в прихожую — батя кряхтел, натягивая ботинки, дядя Гена искал свой второй башмак, а мама уже приплясывала у двери. Через минуту дверь ещё раз хлопнула, и в квартире наступила тишина.

Я доел гречку, плеснул себе в кружку чайку покрепче, с кусочком сахара вприкуску и перебрался на диван. Телевизор тихо бубнил голосами актёров незнакомого мне фильма, но я не вслушивался. Просто сидел, откинувшись на спинку дивана, глядя на мелькающие чёрно-белые тени на стене и представлял себя идущим под ручку с Машкой Капустиной.

Спустя минут сорок дверь в квартиру снова распахнулась, и в прихожую вошли три счастливых человека с картонными коробками в руках.

— Лёшка, ты только глянь! — мама, едва переступив порог, поставила коробку на табурет, который притащила с кухни, и, не разуваясь, тут же в прихожей принялась развязывать тесёмки.

— Ну, такие туфли! — выдохнула она, словно не веря своему счастью. — Настоящие, финские! Ты когда-нибудь видел что-то подобное? — восторженно щебетала она.

— Да видел, видел, мам, — буркнул я в ответ из комнаты. — Мишка передо мной минут пять танцевал точно в таких же, пока я у подъезда сидел.

Я встал с дивана, делая вид, что мне очень интересно, хотя, по правде говоря, уже устал за сегодня от всех этих финских туфель.

— Я сразу двое себе взял! — похвалился дядя Гена. — Одни на выход, другие — на каждый день. Но какие туфли! Это же не наши, это же Финляндия! — не унимался он.

Батя молча опустился на край табурета, поставил коробку рядом и уставился на неё с таким философским выражением лица. Кажется, он до сих пор не мог понять, как умудрился ввязаться в эту авантюру.

— Ну-ка, снимай свои старые опорки! — скомандовала мама, вынимая обновку из коробки. — Мерить будем!

Отец в очередной раз тяжко вздохнул, стянул с ноги свой растоптанный ботинок, который и правда выглядел так, будто его корова жевала, и покорно сунул ногу в новую туфлю.

— Ну что? — мама присела перед ним на корточки, разглядывая, как сидит на ноге обувь. — Не жмёт? Пальцы свободно? А ну-ка, пройдись!

Он нехотя встал, сделал несколько шагов по коридору. Потом ещё. Потом развернулся и прошёлся обратно.

— Да вроде не жмёт, — сказал он осторожно.

— Ты ходи, ходи! — не унималась мама. — Надо понять, удобно ли. А ну присядь!

Батя присел. Встал. Снова прошёлся.

— Полина, ну нормально, — пробовал возразить он.

— А с брюками? — мама подскочила и метнулась к шкафу. — Я же тебе в ателье брюки новые заказывала. Сейчас посмотрим, как с ними смотреться будет!

Она извлекла из их шкафа — совсем новые, со стрелками — и сунула их отцу.

— Переодевайся!

Батя обречённо посмотрел на меня. Я пожал плечами: сам ввязался, сам и расхлёбывай.

Отец вышел из спальни в новых брюках и новых туфлях. Вид у него был такой, будто его сейчас поведут на расстрел.

— Ой, Олежа! — всплеснула руками мама, прижав ладони к щекам. — Ну красавец! Ты только посмотри, как сидит! И туфли — прямо в цвет! А ну-ка, повернись!

Он с тяжёлым вздохом повернулся. Мама отошла к стене, прищурилась, словно художник, оценивающий своё лучшее творение.

— А теперь ещё пройдись! — скомандовала она.

Батя снова зашагал по комнате, словно по подиуму.

— Сзади не жмёт? — допытывалась она. — А сбоку? А когда идёшь, пятка не болтается?

— Да не болтается! — почти простонал он, закатывая глаза. — Всё хорошо, Полина, отличные туфли!

— Ну ладно, снимай! — наконец сжалилась над ним мама.

Батя снял туфли. Мама взяла одну из них, повертела в руках, заглянула внутрь, пощупала стельку, даже понюхала, кажется.

— Кожа, — удовлетворённо заключила она. — Настоящая. Хорошая вещь. Надёжная.

До самой ночи семья только и делала, что обсуждала удачную покупку. Отцу пришлось ещё раза три снимать и надевать обновку, пока мама окончательно не убедилась, что нигде не жмёт, не трёт, не давит и что с новыми брюками смотрится именно так, как задумано.

Наконец, когда часы показали без четверти двенадцать, мама вынесла вердикт:

— Всё, завтра на работу. Давайте сворачиваться.

Батя с облегчением стянул туфли в последний раз и аккуратно положил их в коробку.

Все понимали, что завтра утром снова надо будет вставать ни свет ни заря, так как наступает понедельник. А понедельник — день тяжёлый.