Бабник: Назад в СССР

Глава 2

«Алексей! Алексей! Очнись!» — это первое, что я услышал, когда моё сознание будто выплыло из какой-то тёмной ямы.

Кто-то настойчиво тряс меня за плечо и бил по щекам. Я было хотел сказать: «Отвали! Какого хрена?!», но вместо этого лишь почувствовал, как изо рта полилась вода, и я закашлялся.

В голове сразу промелькнули только что произошедшие события: как я проламываю ограждение на набережной, и машина летит прямо в холодные воды Москвы-реки.

Девчонки, которым удалось покинуть тонущий автомобиль… «Надеюсь, с ними всё в порядке, и их тоже вытащили», — с беспокойством подумал я и снова зашёлся в приступе кашля. Меня мутило, а голова раскалывалась — будто после каждого удара сердца в ней что-то взрывалось. Да ещё кто-то лупил меня по щекам, чем только усугублял ситуацию.

Глаза открыть получилось не сразу. Точнее, я их открыл, но тут же зажмурился — яркий солнечный свет ослепил меня. «Какого чёрта?» — подумал я. — «Солнце? Ночью? Ну да, ехали-то мы с девчонками из клуба именно ночью, а тут на тебе — солнце слепит глаза. Хрень какая-то».

С трудом я перевернулся на живот и всё же встал в коленно-локтевую позу. Понятное дело, снова закашлялся, отплёвываясь от воды из лёгких. Почувствовал, что более-менее стало легче дышать, и наконец открыл глаза. Первое, на что я обратил внимание — это на свои руки, которые упирались в песок. «Песок? Тёплый? Ноябрь же на дворе?» — мысли в голове путались, никак не желая складываться в единую картину происходящего.

Но выяснять сейчас не было сил, потому что голова от смены положения тела болеть меньше не стала. А еще одно обстоятельство меня повергло окончательно — руки были не мои, а какие-то тощие, будто у ребёнка. Свои-то я точно помню. Не раз любовался своими формами в спортивном зале, а тут такое…

В отчаянии я перевернулся и плюхнулся на задницу. Упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями.

«Какого хрена тут происходит?» — не отпускали меня мысли, то и дело возникающие в больной голове. «Что за сюрреализм творится вокруг?»

Глаза постепенно привыкли, и я огляделся вокруг. Толпа подростков в каких-то старомодных купальниках и плавках стояла вокруг меня и о чём-то тихо перешёптывалась.

А рядом со мной стояли две девушки: одной на вид было лет двадцать, и она нервно всхлипывала, сжимая в руках подол летнего платья. Вторая, чуть постарше, успокаивала её, то и дело похлопывая плачущую по спине.

Вдруг рядом раздался громкий мужской голос:

— Так, что у вас тут происходит?

Я поднял глаза и увидел какого-то мужика лет сорока пяти, который, прихрамывая на одну ногу, быстро приближался в нашу сторону. Малолеток, которые ещё несколько мгновений стояли вокруг, будто ветром сдуло.

— Пётр Иванович? — повернулась на его голос зареванная девушка. — Вот! — показала она в мою сторону, всё так же сидевшего на заднице и ничего не понимающего, — и снова разрыдалась в голос.

— Гаранин во время купания получил солнечный удар и чуть не захлебнулся, — рассказала мужику вторая девушка, которая сразу бросилась вновь успокаивать ревущую подругу.

Мужик огляделся и, выхватив взглядом кого-то из малолеток, в приказном тоне потребовал подойти.

— Как зовут? — спросил он у мальчишки лет четырнадцати, который явно струхнул и всем своим видом показывал, что его тут вроде как и нет.

— Макеев Паша, — промямлил пацан.

— Значит так, Паша, ноги в руки и быстренько зови сюда Любовь Михайловну и носилки, не забудьте.

— Всё понял? — строго посмотрел он на мальчишку. Тот, кивнув, в одних плавках побежал в ту сторону, откуда пару минут назад приковылял этот мужик.

После того как посланный за носилками мальчишка скрылся за поворотом, он подошёл ко мне, наклонился и, гораздо тише, чтобы никто не слышал, спросил:— Ну ты как, пацан? Болит чего?

Я лишь посмотрел на него и, решив пока ничего не отвечать, уткнулся головой в свои тощие колени. В горле было сухо, и почему-то очень хотелось есть. Голова раскалывалась — то ли от солнечного удара, а может, я обо что-то ударился, когда потерял сознание. Кто сейчас разберёт?

Неожиданно загомонили дети, и самый звонкий из них крикнул:— Идут! Идут!

Я поднял голову и увидел, как в нашу сторону быстрым шагом, словно утка, покачиваясь из стороны в сторону, топала полная женщина в белом халате. Позади неё шагал тот самый пацан и с гордым видом нёс на плече носилки. Он даже задрал нос кверху, демонстрируя свою важность в предстоящем мероприятии, на что остальные дети с завистью поглядывали в его сторону.

Она подошла ко мне и прикрикнула на пацана, который от своей важности даже позабыл, для чего его послали.

— Павлик! — строгим голосом позвала его медик. — Клади сюда носилки и иди к своему отряду!

Тот понял, что минута славы ускользает буквально из рук, положил носилки и заискивающе спросил женщину в белом халате:

— Любовь Михайловна, может, я чем-то ещё смогу вам помочь?

— Паша! — строго сказала та. — Я тебе что сказала? Иди к своему отряду, а я тут сама без тебя справлюсь.

Парень понял, что слава, так неожиданно пришедшая, выскользнула прямо из-под носа, и с грустным видом медленно побрёл в сторону таких же детишек, которые стояли неподалёку.

Женщина опустилась передо мной на колени и сначала осмотрела мои глаза, попросила открыть рот и сказать «а», высунуть язык. Далее она достала стетоскоп и со словами «дышите — не дышите» прослушала мои лёгкие и сердце.

Поднявшись с колен, она подошла к тому самому мужчине, который командовал тут всем, и, с облегчением выдохнув, сказала:— Ничего серьёзного, но мне надо будет понаблюдать за ним несколько дней. Пусть у меня в лазарете полежит, а там уж решим, что с ним делать дальше. Скорее всего, он был без головного убора, вот и получил солнечный удар, — закончила она.

Мужик доверительно кивнул ей и, присмотрев в толпе детей кого покрупнее, подозвал их к себе.— Так, — сказал он голосом, не терпящим возражений, — укладывайте его на носилки и топайте за мной.

Пацаны было кинулись мне помогать, но я отмахнулся от них и сам опустился на невиданную мною ранее конструкцию. Они дружно схватились за ручки и с кряхтением подняли меня.

Я же, прикрыв глаза, до сих пор не веря во всё происходящее, начал понемногу понимать, что это не глюки, а всё происходит на самом деле, но каким образом я оказался тут, для меня до сих пор оставалось загадкой.

Обстановка вокруг начала постепенно прорисовываться. Я находился в каком-то лагере. Мне батя частенько рассказывал, что при СССР были такие вот места, куда родители отправляли своих отпрысков во время летних каникул на отдых.

Я и сам посещал нечто подобное, когда занимался спортивной гимнастикой в спортшколе. Но у нас это называлось спортивным лагерем, где мы не болтались вот так, как сейчас, а скорее вкалывали за троих. Ежедневные кроссы по десять километров, бассейн, ну и, конечно, турники с брусьями — всё это было частью нашего распорядка.

И так каждое лето, пока я не решил завязать со спортом. Ведь в пятнадцать лет я обнаружил, что общаться с девушками гораздо интереснее и приятнее, чем ежедневные тренировки по два раза в день.

Пока я летал в своих воспоминаниях, парни наконец-то дотащили меня до лазарета и пытались вместе с носилками протиснуться в дверь. Но то ли дверь была слишком узкая, то ли пацаны оказались неумелыми. Посчитав, что хватит с них и этого, я спрыгнул с носилок и прямо так, в мокрых плавках и босиком, прошёл внутрь.

Любовь Михайловна в это время колдовала над койкой, ловкими движениями застилая её пододеяльником и простынёй. Мне пришлось её на какое-то время отвлечь, намекнув, что ложиться в чистую койку в мокрых плавках — такое себе занятие. Она на миг застыла, обдумывая моё предложение, а я возьми да улыбнись ей своей фирменной улыбочкой, от которой у девушек порой колени подкашивались. Однако с ней этот номер не прошёл, но она позвала одного из мальчишек и попросила подойти к вожатой моего отряда, чтобы та доставила в лазарет мой чемодан с вещами, и пусть проверят тумбочку, в которой, как полагается, были разные мыльно-рыльные принадлежности. Тот кивнул и побежал передавать просьбу медика.

Через четверть часа на пороге появилась вожатая с моим, по всей видимости, чемоданом, и тот самый парнишка, которого медик посылала за моими вещами. Он держал в руках зубную щётку, мыльницу и какую-то круглую коробочку.

— Вот, Любовь Михайловна, — сказала девушка, — принесли, как вы просили, все вещи Гаранина.

Только сейчас я узнал в ней ту самую девушку, что так горько рыдала возле речки.

— Спасибо, Лидочка, — поблагодарила её медичка. — Ставьте тут, дальше мы уже сами разберёмся.

— Как он? — бросив взгляд на меня, спросила вожатая.

Любовь Михайловна только махнула рукой:— Что с ним будет? Вон, уже и ходит сам. Я понаблюдаю за ним несколько дней, во избежание, как говорится, и потом верну его обратно в твой отряд. Не переживай, всё будет нормально.

Вожатая что-то ещё хотела спросить, но, видимо, не решилась:— Ну тогда мы пойдём? А то скоро обед, а наш отряд сегодня дежурный по столовой — надо проследить, чтобы опять ничего не случилось.

— Иди-иди, — кряхтя, сказала медичка, вставая из-за стола. — Только не забудьте принести моему пациенту обед, а то придётся ещё и от голода его лечить, — и засмеялась. Девушка тоже улыбнулась и, бросив на меня мимолётный взгляд, развернулась и покинула лечебницу, слегка подтолкнув пацана, который, развесив уши, слушал их разговор.

Любовь Михайловна снова уселась за стол и открыла папку с какими-то бумагами. Где-то минуту она что-то читала, потирая кулаком подбородок, а затем, посмотрев на меня, строго сказала:

— А ты что застыл? — она глянула в документы. — Алексей Дмитриевич Гаранин, а ну марш за ширму переодеваться!

«Вот же какая строгая тётка», — подумалось мне, и я полез в свой чемодан. Достал какие-то, на мой взгляд, ужасно выглядевшие семейные трусы и, шмыгнув за ширму, принялся быстро стягивать с себя плавки.

За этим занятием я вдруг понял, что тут меня тоже зовут Алексей Дмитриевич Гаранин, и привыкать к новому имени или фамилии мне не придётся. «Ух, хоть тут повезло», — подумал я, натягивая на свой тощий зад такие неудобные трусы.

Продефилировав мимо женщины в своих модных труселях, я упал на койку, от которой пахло свежестью и лекарствами. Прикрыв глаза, я немного расслабился.

Любовь Михайловна сидела за столом и изучала моё дело — или, как в это время называется информация о болезнях, — да бог его знает.

По всей видимости, она не нашла в моём досье ничего критичного и решила всё же провести со мной первичный опрос. Я пожаловался на то, что хочу пить и голова трещит. Мол, никогда такого не было, а сейчас, прямо скажем, заставляет меня нервничать.

Женщина хмыкнула и полезла в какой-то стеклянный шкаф — видимо, там хранились какие-то препараты. В итоге она плеснула мне в гранёный стакан воды из графина и протянула его мне с двумя таблетками.

— Что это? — поинтересовался я, ибо никогда не глотал таблетки. Ну, может быть, в детстве мама давала, но этого я точно не помню.

Здоровье у меня было отменное, и за всю жизнь лечебные учреждения я посещал всего пару раз: когда нужна была справка в автошколу и медкомиссию в военкомате. Вуз мой был с военной кафедрой, поэтому после диплома меня ждали лейтенантские погоны.

— Пей уже, — спокойно сказала женщина, — или лежи дальше и майся головными болями. Как хочешь, дело твоё, — с притворным безразличием ответила она.

Немного поколебавшись, мне всё же пришлось сунуть таблетки в рот и сделать глоток воды, запивая их. «Ого, какая вкусная водичка», — подумалось мне, и я тут же осушил стакан до дна.

— Женщина, — сказал я, — а можете ещё стаканчик налить?

— Не женщина, а Любовь Михайловна, — поправила она меня, — или доктором называй, а то «женщина» звучит уж больно неприятно, — посетовала она.

Я согласно кивнул и сказал:— Любовь Михайловна, мне бы водички? А?

Та с гордым видом поставила графин с водой на тумбочку, стоявшую у кровати, и снова уселась за свой стол. Она, достав какую-то книгу, принялась её с упоением читать, изредка шевеля губами, словно проговаривая текст про себя.

Лежал я молча — мешать доктору читать совершенно не хотелось, а жажда и боль в голове практически сошли на нет. Как мне показалось, я даже слегка сумел задремать, пока идиллию тишины не нарушили детские голоса.

Как я понял, это прибыл мой законный обед. Лидия Михайловна вышла встретить доставщиков и даже отругала их за то, что они принесли уже остывшую еду. Те лишь лопотали что-то невнятное, пытаясь свалить всю вину на кого-то другого. Мол, «я не я и жопа не моя».

Она занесла еду в лазарет и оставила её на тумбочке, сказав:— Ешь, пока до конца не остыло. — Вот ведь оболтусы у вас в отряде, ничего доверить нельзя! — покачала головой докторша.

Что тут скажешь, я был с ней полностью согласен. Хотя голод — не тётка, и если надо, то и такое съем. Да и недолго мне тут валяться — пару-тройку дней как-нибудь потерплю. Тем более, мне снова крупно повезло: врачиха не лезет с расспросами. А то недолго и проколоться: начнёт задавать каверзные вопросы — и я однозначно посыплюсь.

По правде говоря, я до сих пор не понимал, где нахожусь, какой сейчас год и сколько мне лет. Таких непонятных моментов было — вагон и маленькая тележка. Поэтому, наскоро закинув в себя всё съестное, я снова залез под одеяло и притворился спящим.

Женщина собрала после моей трапезы всю посуду и куда-то отправилась, предварительно заперев дверь в лазарет. Я полежал ещё пару минут и, встав с кровати, принялся обследовать другие комнаты, которые были в этом доме.

Самое полезное, что я обнаружил, был туалет — нормальный, с сидушкой и кнопкой смыва. Рядом находилась раковина, правда, оттуда текла только холодная вода. В общем, я быстро сделал все свои дела и уже хотел снова прыгнуть в койку, но неожиданно заметил газету на столе у врачихи.

«Ну хоть что-то, — подумал я. — Хотя бы примерно узнаю, в какое время меня занесло». Первым делом, открыв главную страницу газеты, я обнаружил, что этот экземпляр был за второе июля 1970 года.

«Вот это ты, Лёха, попал», — сказал я сам себе. — «Это же выходит, что мой батя родится только через четыре года, а маман — аж через все двенадцать. Как они там? Поди уже знают, что меня больше нет?»

И так мне грустно стало от этой мысли — прямо до жути. Не себя было жалко, а то, что так мало с ними общался последнее время. Вот действительно, правильно говорят: что имеем — не ценим, а потерявши — плачем.

Я повернулся лицом к стене и заплакал — по-настоящему, не от боли, а от того, что, по сути, потерял единственных близких мне людей.

Судя по походке, это была врачиха. Под её грузным телом полы натужно скрипели. Я вытер слёзы с глаз, чуть-чуть ещё пошмыгал носом и успокоился.

Ничего, тут уже не поделать. Придётся как-то жить дальше. Наверняка у этого Лёхи, в тело которого я попал, тоже есть родители, и они вряд ли бы обрадовались, узнав, что их сына больше нет. А тут я — неожиданно и непонятно как попал в тело их ребёнка. Знать им об этом, понятное дело, не надо, а вот мне всю оставшуюся жизнь придётся как-то жить с этой мыслью.

Печально? Да! Но это лучше, чем просто помереть и попасть на небеса. Для кого лучше? Понятное дело, для меня.

Как там в книгах про попаданцев было — спасти СССР? Да я и не жил в нём никогда, мне-то к чему всё это? Может, меня с какой-то другой целью вселили в тело мальчишки? А хрен их знает. Надо будет — сами расскажут, а не расскажут — буду жить дальше.

А пока следует придумать, как объяснить окружающим, что я ничего не знаю об этой стране и тем более своём окружении. Ну да, буду притворяться, что память мне напрочь отшибло, пока под водой был, хотя я вроде башкой ни обо что не бился… «Пофиг, прорвёмся!» — как говорил мой батя!

Любовь Михайловна ещё пошарохалась по разным комнатам дома, периодически чем-то гремя, и снова уселась на стул, который аж скрипнул под её весом.

Я сделал вид, что проснулся, и даже сделал потягушки, чтобы привлечь внимание женщины к себе. Она, понятное дело, заметила и спросила:

— Ну что, Алёша, как самочувствие? Голова не болит?

— Не болит, Любовь Михайловна, — с ноткой благодарности ответил я.

— Скучно только. Может, дадите газетку почитать? Видел у вас на столе.

— Да она не свежая, — ответила женщина, — вчерашняя.

— Так я её читать буду, а не есть, — пошутил я.

Женщина засмеялась и, сложив газету трубочкой, бросила мне её прямо на кровать.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил её я.

— Да читай на здоровье, — хмыкнула она и открыла книгу, но тут что-то вспомнила и сказала:

— Дружок твой подходил ко мне, не помню, как зовут… Такой пухленький, в смешных очках, как его там…

Я прервал её попытки вспомнить имя толстого очкарика:

— Понял, о ком вы. Так чего он хотел-то?

— Да просил сегодня после полдника разрешить ему навестить тебя, — ответила врачиха.

— И что? Вы позволили ему?

— Да, пусть заходит, мне не жалко. Ты же не инфекционный, а по башке получивший от солнышка, а это не заразно, — засмеялась она над своей глупой шуткой.

Газету я зачитал до дыр, узнал все новости, какие только можно было узнать из этого источника. Передовицы пестрели сообщениями о достижениях социализма, спортивных победах и трудовых рекордах.

А потом пришёл толстый очкарик, неся в руках стакан чая, булочку и яблоко. Он немного постоял у входа, а потом громко сказал:

— Любовь Михайловна, я вот Гаранину полдник принёс! — и посмотрел на неё, ожидая ответа.

— Спасибо, Миша! — ответила она. — О, точно, Миша! А я сегодня, представляешь, начала твоему другу рассказывать, что ты просился навестить его, а имя твоё напрочь забыла. Старость! — вздохнула она и, встав из-за стола, взяла книгу.

— Что-то жарко мне тут, пойду почитаю на свежем воздухе. А вы, мальчишки, тут не вздумайте чудить!

Мы заверили её, что всё будет в порядке, и она ушла.

— Здорова, Мишка! — протянул я руку толстяку.

— Привет! — сказал он и пожал мне ладонь.

— Ну как ты тут, Лёха? Скучно, поди? — вздохнул очкарик.

— Скучно, — согласился я. — Но это не самое главное.

— Что-то ещё случилось? — выпучил на меня глаза толстяк, которые через его очки выглядели угрожающе огромными.

— Да как сказать… — промямлил я. — Поклянись, что никому не расскажешь.

— Клянусь! — с торжественной ноткой в голосе заверил меня Михаил.

— Нет, не так, — остановил приятеля я. — Поклянись чем-то другим.

— Чем? — ошарашенно посмотрел на меня мой товарищ.

— Ну не знаю, чем-то особенным.

— Клянусь сердцем матери, что никому не разболтаю твою тайну! — протараторил толстяк и дотронулся до пионерского галстука.

— Вот! — гордо выпалил он.

— Мишка, я ничего не помню после того, как чуть не утонул… Представляешь?

— Да ладно! — с ужасом посмотрел на меня мой дружок и даже икнул от возбуждения.

— Честное слово! — ответил я и сел на край кровати.