Бабник: Назад в СССР

Глава 16

— Повтори, — наконец выдохнула она, и в её голосе не было привычных учительских ноток, только искреннее изумление.

— Что это было, Гаранин? Откуда ты это… выучил? — её взгляд всё ещё выражал удивление.

Я сделал максимально невинное лицо, которое только мог изобразить, и развёл руками.

— Лен! В больнице, от скуки просто. Лежал там один мужик, интеллигентный такой, в очках. У него был журнал. Иностранный. Я из любопытства взял полистать, а там это стихотворение. Понравилось, ну я и выучил. От нечего делать. Ты же сама говорила, что, чтобы выучить язык, нужно больше на нём читать. — Честное пионерское!

Я видел, как её взгляд анализирует меня, словно сканер.

— Журнал, — переспросила она, недоверчиво складывая руки на груди.

— Ну да, — безразлично ответил я, словно мы обсуждали погоду или надои молока в соседнем колхозе. — Мы с ним разговорились. Он, кстати, очень интересно про Лондон рассказывал. Утверждал, что бывал там.

Чем больше я врал, тем глубже закапывался. Но остановиться уже не мог. Ложь должна была обрасти хоть какими-то правдоподобными деталями.

— И как назывался этот журнал, позволь спросить? — поинтересовалась девчонка стальным голосом, словно я попал на допрос в КГБ.

Мозг лихорадочно заработал. Нужно было назвать что-то нейтральное, но возможное. Что мог читать «интеллигентный мужик» в 70-м?

— Newsweek, вроде, — выпалил я первое, что пришло в голову из памяти о прошлой жизни.

Она не произнесла ни слова. Лишь медленно подняла брови так высоко, что они почти исчезли под её чёлкой. Затем издала короткий беззвучный фыркающий звук.

— «Newsweek», — протянула она, и в её голосе прозвучал смешок.

— Лёха, да ты настоящий балабол! Помнишь, как в пятом классе ты всем рассказывал, будто твой дед воевал с Наполеоном? А потом выяснилось, что он точил патроны в тылу во время войны.

— Но стих-то я знаю! — упрямо буркнул я, опустив взгляд в пол.

— В том-то и вся загадка! — воскликнула она, хлопнув себя по коленкам.

— Это же не просто «London is the capital of Great Britain»! — воскликнула она. — Как ты, обычный балбес, смог выучить подобное стихотворение всего за три дня в больнице? Да ещё и с таким произношением? У тебя что, способности к языкам вдруг открылись? Или… — она прищурилась, и в её глазах появилось подозрение, — или ты всегда так мог, но притворялся лентяем, чтобы тебя не дёргали?

— Может, и так, — многозначительно пожал я плечами.

— Ага, конечно, — протянула Ленка. — Ладно, можешь не отвечать. Но в школе — ты мне переведёшь это стихотворение всё слово в слово. А то расскажу всему классу и нашей англичанке, что ты втихую только прикидываешься лодырем, а сам неплохо знаешь инглиш.

Она встала, собираясь уходить, но на пороге обернулась.

— Кстати, — сказала она, одарив меня хитрой ухмылкой, — если снова встретишь того «интеллигентного мужика», не забудь попросить для меня какой-нибудь журнальчик полистать. Представляешь, мне тоже стало интересно! — она подмигнула. — Да шучу, успокойся!

Оставив меня в раздумьях, она вышла. Я остался сидеть, погрузившись в мысли о том, как ловко удалось выкрутиться. Ленка не купилась ни на историю с журналом, ни на мои якобы выдающиеся познания в английском. Хотя, глядя на её лукавое лицо, сложно было понять, что у неё на уме. Впрочем, сейчас это уже не имело особого значения.

Вечером с работы вернулся отец. Лицо его было усталым, но, учуяв запахи еды с кухни, оно враз просветлело. Он обнял маму за плечи, потрепал меня по стриженому затылку.

— Ну что, как дела, герой? — спросил он, снимая куртку. — Голова не болит?

— Всё в порядке, — ответил я, и это почти было правдой.

За столом родители болтали о всяких пустяках. Ирка, сидя на коленях у мамы, недовольно ковырялась вилкой в тарелке, почему-то не одобряя кулинарные способности бабушки. Всё по-домашнему и уютно.

После ужина отец, как обычно, подошёл к телевизору и принялся переключать каналы.

— О, «Весна на Заречной улице»! — сказал он и с удовольствием устроился в своём любимом кресле.

Чёрно-белые кадры, знакомые до боли из моей прошлой жизни, теперь не выглядели как киноклассика — просто обычный фильм. Отец с мамой, не стесняясь, иногда подпевали песням из кинофильма, абсолютно не стесняясь друг друга.

Когда закончился фильм, родители отправились спать, уводя с собой сестру. Я тоже направился к себе и удобно устроился на кровати с книгой в руках. Сначала я хотел немного почитать перед сном, но лёгкое головокружение помешало этому намерению. В итоге я решил не мучиться, отложил книгу на тумбочку, погасил свет и почти мгновенно погрузился в сон.

Раннее утро началось с суеты: мама собиралась на работу, а сестра — в детский сад. Внезапный звонок в дверь нарушил утреннюю тишину.

Мама, которая уже почти собралась, поспешила открыть дверь. Её взгляд выражал искреннее удивление при виде незваного гостя. На пороге стоял участковый — его лицо казалось непроницаемым, а в руках он держал какой-то бланк с синим штампом.

— Доброе утро, — поздоровался милиционер. — Лейтенант Скворцов, ваш участковый, — представился он. — Алексей дома? — уточнил милиционер, не обращая внимания на удивлённое лицо мамы.

— Да, дома… — растерянно ответила она. — А что случилось?

— Повестка, — коротко сказал лейтенант, шагнув в прихожую и увидев меня, выходящего из комнаты. Он протянул мне тот самый бланк. — Явиться сегодня к 14:00 на допрос к следователю прокуратуры. По факту причинения телесных повреждений. Районная прокуратура, кабинет 312. Без опозданий. Вот тут распишись.

Он отдал повестку, кивнул мне и маме, так же чётко развернулся и вышел. Дверь закрылась. Мама взяла у меня из рук бумагу, посмотрела на печати, а потом на меня.

— Допрос… у следователя… — прошептала мама, побледнев. — Как они могут вызывать на допрос несовершеннолетнего без законного представителя?! Для обычных советских людей повестка в прокуратуру была в это время предвестником крупных неприятностей.

Но я поспешил успокоить маму.

— Это не допрос, а просто опрос свидетеля и потерпевшего, — объяснил я. — То есть меня.

Я забрал повестку обратно.

— Всё в порядке, мам, — произнёс я как можно спокойнее. — Это просто обычная формальность. Я со всем разберусь.

— Разберётся он, — буркнула мама, — совсем себя взрослым почувствовал?

В этот момент из спальни вышла бабушка, поправляя пояс халата. Её лицо было серьёзным, но спокойным.

— Лёшка, дай-ка сюда, — тихо сказала она, протягивая руку за документом.

Я молча отдал ей повестку. Бабушка медленно прочла её, проводя пальцем по печати, словно проверяя подлинность.

— Четырнадцать ноль-ноль… — пробормотала она. — Я иду с тобой.

Мама облегчённо выдохнула.

— Это будет правильно, — подтвердила бабушка.

Она положила повестку на комод и повернулась ко мне.

— Ты, главное, Алексей, ничего лишнего не болтай, — сказала она спокойным голосом. — Говори, мол, защищался, — и про кирпич… — она хмуро взглянула на мою голову, — про кирпич обязательно. Это же уже покушение.

Мама молча собралась, завязала Ирке банты, сунула ей в руки маленькую куклу. Перед выходом она попросила бабушку быть со мной построже и громко захлопнула входную дверь.

До обеда время тянулось невыносимо медленно. Бабушка, пытаясь занять себя делом, затеяла генеральную уборку: до блеска начистила и без того чистый пол и трижды прошлась с тряпкой, стирая пыль там, где её уже не было.

Я сидел в своей комнате, мысленно репетируя предстоящий разговор со следователем. В голове крутились разные варианты ответов, но каждый из них казался неестественным и неправдоподобным.

После безвкусного обеда (аппетит совсем пропал) бабушка переоделась: сменила халат на нарядное тёмно-синее платье, аккуратно повязала на голову платок. Затем методично собирала в сумку необходимые вещи — документы, повестку, носовой платок.

Я обратил внимание, как она незаметно извлекла из сумки маленькую иконку и, перекрестившись, спрятала её в карман моих брюк.

— На всякий случай, внучек, — покачала головой бабушка, осеняя себя крестом и заметив, что я увидел её манипуляции. — От людей злых, — добавила она шёпотом.

Если бы на моём месте сейчас оказался донор моего тела, он бы, наверное, возмутился: «Как можно пионеру носить такие вещи? Нас же в школе учат, что бога нет!»

Однако я рожден в другое время, и мне было приятно от того, как искренне бабушка заботилась обо мне. Да и крещёный я был не здесь, конечно, а там, в будущем. Именно тогда, после крушения огромной страны, люди потянулись к вере. А что им оставалось? Их мир рухнул, идеалы рассыпались в прах, и душа искала опору в чём-то вечном и неизменном.

Наконец мы вышли. День был серым и ветреным. Ехали на трамвае. Бабушка молча смотрела в окно, крепко сжимая сумочку с документами на коленях. Я же ловил взгляды людей — обычных, озабоченных своими делами.

Здание, куда меня вызвали, оказалось обшарпанным особняком ещё дореволюционной постройки в самом центре города. Когда мы подошли к массивным дубовым дверям, меня охватило странное чувство — будто я отсюда больше никогда не выйду.

У входа, в стеклянной будке, сидел суровый постовой. Лицо у него было каменным, без единой эмоции. Бабушка робко подошла первой.

— Здравствуйте, товарищ милиционер, — произнесла она едва слышно. — Мы по повестке…

Постовой медленно перевёл недовольный взгляд сначала на бабушку, потом на меня.

— Давайте, — произнёс он негромко, но его голос прозвучал как чёткий приказ.

Я протянул ему через окошко уже помятый бланк. Он взял его двумя пальцами, бегло просмотрел, смерил меня оценивающим взглядом и открыл бабушкин паспорт, который я тоже подал.

— Третий этаж, кабинет 312. Лифт не работает, поднимайтесь по лестнице, — отчеканил он, возвращая документы. После этого его взгляд снова устремился куда-то в пустоту.

Мы вошли внутрь. В вестибюле пахло старым деревом, мастикой для полов и безличной казёнщиной. Где-то далеко, за множеством дверей, мерно стучали пишущие машинки. Бабушка взяла меня под руку, и мы направились к широкой лестнице с потёртыми мраморными ступенями, ведущей вверх.

Бабушка шла, крепко вцепившись в поручень и в мою руку. На втором этаже она замедлила шаг, чтобы немного отдышаться. В этот момент из-за угла коридора вышел молодой милиционер. Он нёс стопку папок и был погружён в свои мысли. Бабушка, увидев его, сделала шаг вперёд и спросила:

— Сынок, прости, не подскажешь? — Мы ищем кабинет триста двенадцатый.

Милиционер остановился. Он был совсем молодой, с гладко выбритыми щеками и каким-то задорным взглядом.

— Вы по повестке? — коротко спросил он, сразу переходя к сути вопроса.

— Да, вот, — бабушка торопливо стала рыться в сумочке, но я уже протянул ему бланк.

Он взял его, бегло скользнул глазами по тексту, кивнул.

— Третий этаж, по коридору налево. Двери со стеклянными фрамугами. Увидите, — произнёс он.

— Ох, спасибо тебе, голубчик, — поблагодарила его бабушка.

Поднялись на третий этаж. На двери кабинета 312 висела стандартная металлическая табличка с номером — без указания фамилии. Я уже собирался постучать, но бабушка внезапно остановила меня. Судорожно поправив платок на голове, она тихо прошептала:

— Рот-то прикрой, дыши ровнее. Выгляди увереннее. Не показывай, что боишься.

При этом сама она была бледна как полотно. Сделав глубокий вдох, бабушка кивнула, и я постучал.

— Войдите! — раздался из-за двери мужской голос.

Мы вошли в кабинет. Помещение оказалось небольшим, заставленным шкафами с папками и столом, заваленным документами.

За столом сидел мужчина лет сорока — в очках в простой металлической оправе. Его облик совершенно не соответствовал образу грозного следователя, который мы нарисовали в своём воображении по дороге сюда.

Лицо мужчины выглядело усталым, но в то же время добродушным. Когда он поднял на нас взгляд, в уголках его глаз появились мелкие морщинки — словно от привычки подолгу читать при тусклом освещении.

— Гаранины? — спросил он, отложив ручку и взглянув на часы.— Так и есть, — ответил я, вынув повестку. — Алексей Гаранин. А это моя бабушка, Анна Степановна.

— Анна Степановна, здравствуйте, — следователь кивнул ей и неожиданно встал. Он обошёл стол и, подойдя к углу, где стоял запасной стул, притянул его к своему столу.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Вам, наверное, нелегко было подниматься. — Его тон был совершенно обыденным, даже вежливым.

Бабушка, явно ожидавшая всего чего угодно, но не такой простой человеческой учтивости, растерянно пробормотала:

— Ой, спасибо вам, товарищ следователь… — произнесла она и осторожно опустилась на самый краешек придвинутого стула, не выпуская из рук свою сумочку.

Я сел рядом. Следователь вернулся на своё место, аккуратно поправил очки на носу.

— Меня зовут Павел Иванович Громов, — представился он, слегка наклонив голову. — Я буду вести ваше дело. В целом ситуация понятна, но процедура требует ваших показаний, Алексей. — Он открыл пустую папку и достал бланк протокола допроса. — Расскажите, пожалуйста, своими словами, что произошло примерно в тринадцать часов во дворе дома по улице Заречной, 15.

Я замолчал, собираясь с мыслями, и уставился на массивный чёрный телефон с дисковым набором, величаво расположившийся на столе следователя. Его глянцевая поверхность отражала тусклый свет настольной лампы, а круглый диск с цифрами казался чем-то винтажным на мой взгляд — настоящим артефактом из прошлого.

— Итак, Алексей, давайте по порядку, — оторвал меня от разглядывания местного «смартфона» негромкий голос следователя.

— Знаете, Павел Иванович… — начал я, — те события… я их плохо помню.

Следователь поднял на меня пристальный взгляд и отложил блокнот, прекратив делать записи.

— Плохо помните? Объясните подробнее, — настойчиво попросил он.

— Да вот так, — признался я. — Выход из дома, магазин… всё как в тумане. А потом — только больничная палата и мама рядом, — я осторожно прикоснулся к ране на голове. — Врачи говорили что-то про ретроградную амнезию из-за травмы. Какие-то отрывки из жизни помню, а вот всё остальное будто стёрлось из памяти.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Громов не сводил с меня изучающего взгляда. Он отложил ручку и сложил пальцы домиком, продолжая внимательно на меня смотреть.

— Интересно, — произнёс следователь, пристально глядя на меня. — В материалах дела есть справка из приёмного покоя. Там указано: «сотрясение головного мозга лёгкой степени». Об амнезии… не упоминается.

— Может, просто не внесли, — пожал я плечами, стараясь сохранить безразличное выражение лица. — В отделении невропатолог именно об этом мне и говорил. Можете позвонить и уточнить у него.

Бабушка, сидевшая рядом, тревожно зашевелилась.

— Это правда, товарищ следователь! — вмешалась она. — Он в палате сначала даже мать родную не узнал! Глаза были пустые, как у птенчика! Ох, и напугал же он тогда Полюшку… — добавила бабушка, вытирая краешком платка выступившие слёзы.

Громов перевёл взгляд на неё и спокойно произнёс:

— Понимаю вас, Анна Степановна. Травма головы — дело серьёзное.

Затем он снова устремил на меня свой взгляд. В его глазах читалось явное недоверие.

— И вы настаиваете, что совершенно не можете опознать тех, кто на вас напал? — спросил он, пристально наблюдая за моей реакцией. — Не сохранилось в памяти ни лиц, ни имён, ничего?

— Нет, — ответил я твёрдо, стараясь говорить уверенно. — Ничего конкретного не помню. Только… общее ощущение. Кажется, их было несколько человек. И я… мне было очень страшно в тот момент.

Врал я гладко, но его проницательный взгляд, казалось, говорил совсем об обратном. Он знал. Точно знал, что я помню всё до мельчайших подробностей. Было такое ощущение, будто он читал меня как открытую книгу, словно видел насквозь все мои уловки и попытки скрыть правду.

— Понимаю, — наконец произнёс следователь, делая пометку в своём блокноте. — В таком случае следствие будет опираться на показания других лиц.

Я снова равнодушно пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя, если честно, внутри меня просто колотило от напряжения.

Он протянул мне листок протокола. Я бегло пробежал глазами по тексту, где было зафиксировано моё «не помню», и подписался. Бабушка, как законный представитель, поставила свою подпись рядом.

— На этом сегодня всё, — произнёс Громов, неторопливо поднимаясь из-за стола. — Однако дело пока остаётся открытым. Алексей, — он сделал паузу, пристально глядя мне в глаза, — если память всё-таки начнёт возвращаться… вы прекрасно знаете, где меня найти.

Выйдя из кабинета в коридор, бабушка обняла меня за плечи.

— Ох, слава Богу, отстал окаянный… — прошептала она. — Ты главное, Лёшенька, не волнуйся, а память-то вернётся, вот увидишь.

Я кивнул, опустив взгляд в пол. Чувство было двойственным. С одной стороны — я сознательно решил не сдавать этих гопников системе. У меня были свои счёты к ним. Возмездие. Тихо, без лишнего шума и пыли, как говорят в таких случаях. Пусть закон и карает преступников, но иногда справедливость лучше вершить своими руками.

С другой стороны — следователь отпустил меня, явно что-то подозревая. А люди, которые что-то подозревают, имеют привычку копать куда глубже. И его последний взгляд говорил, что он не отступится.