Бабник: Назад в СССР

Глава 12

Следующие несколько дней тянулись неимоверно долго. Небо затянуло серыми тучами, и с утра до вечера шёл мелкий противный дождик. Лишь несколько раз под вечер его будто на время выключали, и все дети с надеждой мечтали, что вот завтра можно уже будет нормально погулять, поиграть в футбол да и просто снять надоевшие всем куртки. Но надежды были напрасными — наутро небо снова затягивало серой пеленой, и всё начиналось сначала. По вечерам в клубе крутили кино, что хоть как-то скрашивало будни пионеров, изнывающих от безделья.

И вот наконец-то дождь закончился, как, впрочем, и смена в лагере. Именно сегодня был последний день второй смены, и физрук с ещё несколькими вожатыми готовил на поляне недалеко от стадиона прощальный пионерский костёр. Всё было сырое от несколько дней подряд лившего дождя, и мужики искренне переживали, что не получится просто так разжечь всю ту гору дров, что они натаскали из леса. Однако днём солнышко всё же немного подсушило дровишки, и уже вечером все отряды собрались на это традиционное пионерское мероприятие.

Повара из столовой притащили здоровенную кастрюлю с горячим чаем и пару столов оттуда же. На улице было зябко, и все с удовольствием подходили к столу, чтобы налить себе чаю в гранёные стаканы, стоявшие рядом.

Вокруг костра лежали брёвна — импровизированные скамейки, на которых разместились дети вместе с вожатыми. С другой стороны костра кто-то играл на гитаре, и детский хор голосов подпевал незатейливые слова песни.

Мы с Мишкой сидели и попивали чай, который он принёс и для меня тоже.

— Лёх, — спросил мой приятель, — ты на третью смену поедешь?

— Что-то нет у меня желания, — безразличным голосом произнёс я. — Не моё это, Мишка, ходить ежедневно строем в туалет, вставать каждое утро по команде и ещё много чего. Мечтаю я, знаешь, о чём? — спросил я его.

— О чём? — запыхтел Михаил и внимательно посмотрел на меня.

— О море, мой друг, о море. Представляешь, лежим мы с тобой на острове, тёплый белый песочек, вокруг пальмы, солнце, и красивые девушки приносят нам холодный лимонад и мороженое, сколько хочешь. И никаких тебе утренних подъёмов на зарядку и прочей ерунды. Просыпайся во сколько захочешь, ложись спать во сколько захочешь, и никто тебе не указ. Улавливаешь мысль?

— Так разве бывает? — пожал Мишка плечами.

— Бывает, мой друг, бывает, — тихо сказал я. — Только не в это время и не в этой жизни.

Появившаяся из темноты фигурка Инны приблизилась к нам и спросила, прервав наши с товарищем мечты:

— Что обсуждаете, мальчики? Не помешаю? — и, немного нас отодвинув друг от друга, уселась прямо между нами.

— Мечтаем, — тихо вздохнул я. — А у тебя то есть мечта? — спросил я её.

— Хочу дожить до того времени, когда в нашей стране построят коммунизм, и все люди будут счастливы, — отрапортовала она на одном дыхании.

Я хмыкнул:

— Как ты себе это представляешь?

И она выпалила какую-то пафосную чушь с поразительной уверенностью, нисколько не смущаясь. Голос её звучал торжественно, когда она произносила все эти заученные когда-то фразы о равенстве, братстве и светлом будущем, где все будут сыты и счастливы.

«Эх, девочка, — улыбнулся я своим мыслям, — знала бы ты, что такое невозможно с точки зрения человеческой психологии! Всегда среди равных найдётся тот, кто немного ровнее и хитрее», — впрочем, озвучивать я свои мысли не собирался — ни к чему это, да и, по правде говоря, опасно в это время.

— А ещё я хотела бы посмотреть, как будут жить люди через пятьдесят лет, — добавила Инна. — Хоть одним глазком бы…

— Я тоже, — задумчиво поддакнул Мишка, — книжку одну читал недавно, там на Англию напали марсиане на огромных треножниках. Они лучами всех сжигали и ещё ядовитым газом травили всё живое. Пушки против них были бессильны — и все подумали, что это конец. Но обычные микробы… их, всех этих марсиан, того, — и он провёл пальцем по горлу, скривив рожу. Мы дружно засмеялись — уж больно забавная гримаса у него получилась.

Так мы и сидели у костра, уместившись втроём на одном бревне — я, Инна и Мишка. Стемнело. Костёр, вокруг которого бегали и водили хороводы пионеры, завораживал. Я долго молчал, глядя на пламя, а потом просто не выдержал. Слишком много было на душе.

— Слушайте, — начал я тихо. — Я вам одну дикую тайну расскажу. Только вы не смейтесь и никому не болтайте. Поклянитесь.

Они переглянулись, кивнули. Мишка даже поднял руку, как на пионерской линейке.

— Представьте… книгу. Огромную, на весь мир. И в ней всё на свете: как сделать радио, как вылечить насморк, биографии всех писателей, все фильмы, все песни, карты любых городов… И представьте, что эту книгу может читать каждый человек на Земле. Сидит у себя дома и листает страницы.

— Это же как библиотека имени Ленина? — неуверенно спросила Инна.

— Точно! — вдруг оживился я. — И это ещё не всё. А теперь представьте, что к этой книге есть… почтовые открытки. Мгновенные. Написал другому человеку вопрос — и он через секунду уже отвечает. Даже если он в другом городе. Или… в другой стране.

Мишка аж подавился чаем, а его очки съехали на нос.

— Прямо как телеграф? — уточнил толстяк.

— Ну типа того, — махнул головой я.

— И ещё представьте… кино, которое раз в неделю показывают, ты сам можешь на экране в любой момент посмотреть или послушать песню любого артиста, и он будет петь для тебя одного. Или посмотреть документальный фильм, например, как делают машины на заводе в Америке. Или… тот же урок по физике, если что-то не понял.

— На каком экране? — сузила глаза Инна. — Как в телевизоре?

— Ну… ну, на похожем. Только плоском, как тетрадный лист, и его можно носить с собой. Или держать на ладони.

Воцарилось молчание. Мишка что-то бубнил про плоский телевизор, пытаясь представить его себе. Инна смотрела на меня пристально, как будто искала во мне признаки сумасшествия.

— И как же эта… штука называется? — наконец спросила она.

Я глубоко вздохнул. Сейчас будет самое сложное.

— Это называется… Сеть. Всемирная паутина. Или, проще, Интернет. Это как… невидимая паутина из проводов и радиоволн, которая опутала всю планету и соединила все книги, фильмы, фотографии и музыку в одно целое.

— И там все друг с другом говорят? — прошептал Мишка, но в его голосе слышалось недоверие.

— Со всеми, кто захочет. Учёный из Новосибирска может за минуту поговорить с учёным из… ну, из Англии. Школьник может найти друга в другой стране и переписываться с ним хоть каждый день. Как по переписке в «Пионерской правде», только в тысячу раз быстрее и проще.

Они сидели заворожённые. В их глазах я видел непонимание технических деталей, но они были им и не нужны. Они ловили суть: идею связи, идею знания, доступного каждому.

— Здорово… — протянул наконец Мишка. — Это как в фантастическом романе Ефремова.

— Это точно коммунизм, — добавил он.

Я горько усмехнулся про себя: «Нет, Миш, это называется капитализм в его самой продвинутой фазе. Но тебе этого сейчас не объяснить».

— В общем, — поспешно закончил я, чувствуя, что зашёл слишком далеко, — это всё фантастика, конечно. Может, когда-нибудь лет через сто и придумают. Я просто… в книжке одной читал. Западной. Запрещённой. Так что вы вообще ничего не слышали, поняли?

Мишка сбегал и ещё налил чаю уже нам троим, его волновали более насущные проблемы.

— Лёх, а там в этом твоём будущем… пельмени вкусные делают?

Я рассмеялся: — Ещё какие, Миш. Ещё какие… И лимонад. И даже борщ.

Ночь окутала лагерь. Костёр весело потрескивал, отбрасывая причудливые тени на наши лица. Мы сидели, погружённые в свои мысли, когда из темноты появилась Мила с гитарой в руках.

— Лёшка! — улыбнулась она. — Я там гитару попросила на время. Подумала, может, споёшь что-нибудь?

Я немного смутился от неожиданности.

Сразу возник вопрос: а что петь-то? Из песен моего времени не нашёл ни одной, чтобы потом не оправдываться за слова… Вспомнил батю. Он любил в машине послушать песни своей молодости и частенько ставил их мне, когда возил меня в спортшколу. Только слова бы вспомнить… Мы тогда с отцом вместе подпевали его любимым артистам. Ну как подпевали? Мы просто орали слова песни, никого не стесняясь. Особенно мне нравилась одна, которую и в это время можно спеть… Подкрутив колки на слегка расстроенном инструменте, я взял первые аккорды и запел:

«Там, где клён шумит над речной волной, говорили мы о любви с тобой…»

Услышав звуки музыки, меня со всех сторон обступают ребята из отрядов, а также вожатые и воспитатели. Инна гордо сидит и всем своим видом показывает остальным девочкам, мол, это мой молодой человек, и если кто-то сунется не в свой огород, то горько пожалеет. Впрочем, меня такое поведение только забавляет.

Вот ведь, нашлась собственница, — подумал я. — Прямо собака на сене какая-то. Интересно, на что она рассчитывает? Ну, поцеловались пару раз — и что из этого? Она же обычная малолетка, коих в этом лагере пруд пруди, да и посимпатичнее есть представительницы. Мне что теперь, ещё три года ждать, пока она подрастёт? Вот уж нет. Эту нашу вожатую Марину я бы склеил ещё в начале смены, вот только что-то долго привыкал к новому телу да и местным реалиям. Но не беда, скоро я покину этот лагерь, а там свобода. Я даже зажмурился от этих мыслей, что лезли в голову, пока я развлекал малолеток.

Закончив петь, я попытался вернуть гитару Миле, но все вокруг зашумели, прося спеть ещё чего-то.

«Вот же неугомонные детишки, — зло подумал я, глядя на стаю пионеров. — Настойчивые какие!»

Опять встал вопрос: что же им спеть? Вспомнил ещё одну песню своего детства. Ударил по струнам и запел: «Она любит пугливую речь, аппликацию леса в реке вертикальной, её почерк машинный, наскальный, её профиль, как сон тишины».

Дети разом притихли. Стихи абсолютно отличались от того, что звучало из радиоприёмников в это время. Они казались просто набором слов, и я, кстати, никогда даже об этом не задумывался. Мне казалось, что и так вроде всё понятно, о чём песня. И вот только сейчас, произнося слова этой песни, до меня наконец-то начало доходить, каким же полуфабрикатом кормила эстрада моего времени. Ну а что? Пипл хавает, — подумал я, начиная петь куплет:

«Ты узнаешь её из тысячи, по словам, по глазам, по голосу», — повернул голову и увидел глаза Марины Александровны, нашей вожатой. Они были словно с какой-то поволокой, а по задумчивому лицу стало сразу понятно, что она в данный момент находится где-то очень далеко, в своих девичьих грёзах.

«Её образ на сердце высечен, Ароматами гладиолуса», — закончил я петь припев не отрывая взгляда от вожатой. Она, похоже, заметила, что я как бы делаю вид, что пою эту песню ей, и немного смутилась. Не знаю, покраснела ли она, так как при свете костра это было сложно разглядеть. Но, скорей всего, именно так оно и было, потому что она сделала вид, будто смотрит куда-то в сторону, на макушки стоящих вокруг пионеров.

«Ну ладно», — улыбнулся я про себя, — «проверим тебя на целомудренность, снежная королева» — и продолжил петь песню с дебильным текстом:

Она любит речные часы,

Позывные дождя в полутёмной беседке,

Осень тянется в запертой клетке

Долго-долго, до самой весны.

Вожатая не сдавалась. Хотя искоса и бросала заинтересованный взгляд в мою сторону, делая вид, что следит за порядком. Однако я видел, как та нервно мнёт поясок своего летнего платья. Тут я решил совсем обнаглеть, да так, чтобы Инка заревновала. Поднялся с гитарой и ещё громче запел:

«Ты узнаешь её из тысячи,

По словам, по глазам, по голосу,

Её образ на сердце высечен,

Ароматами гладиолуса…»

На «гладиолусах» я уже стоял возле неё, и наши взгляды встретились. Я подмигнул вожатой и улыбнулся, но не потому, что мне было смешно или я хотел поиздеваться над девушкой. Нет. Просто вспомнил ещё одну песню.

Поправив ремень от гитары и откашлявшись, снова запел, глядя пристально в глаза Марины:

«Льёт ли тёплый дождь,

Падает ли снег —

Я в подъезде против дома

Твоего стою…»

Эту песню, как оказалось, знали практически все пионеры, и кто как мог, подпевал мне, хоть многие и не попадали в ноты. Мишка со своим звонким голоском тоже не отставал от всех, старательно хлопал в ладоши и пританцовывал на месте.

Когда песня закончилась, зрители этого маленького концерта захлопали в ладоши. Я картинно поклонился три раза и вернул Миле гитару. Больше петь не хотелось, да и не шло больше ничего на ум по правде говоря. Пионеры обиженно загудели, понимая, что концерт окончен. А я что? Я не нанимался веселить публику, поэтому, не обращая внимания на недовольных, просто сел рядом с Инной.

Девушка откровенно была на меня зла. Как же так? Я пел песни и не для неё? Этого она мне не готова была простить и, демонстративно толкнув меня, она встала и ушла, гордо задрав нос. Ну так, собственно, именно этого я и добивался. Не было у меня никакого желания продолжать наши, хоть и пока сопливые, отношения после пионерского лагеря. А портить девке жизнь не хотелось. Так что лучше сразу порвать, так сказать, малой кровью и забыть навсегда, тем более, как я понял, учиться она в другой школе и вообще не из нашего с Мишкой района.

Мой приятель недоуменно смотрел на эту картину, не понимая, что происходит. «Совсем ребёнок ещё», — мелькнула мысль. Пока его ещё мало заботят все эти выкрутасы отношений с девушками, да и сомневаюсь, что в его голове даже присутствуют такие мысли.

— Лёх, а чего она убежала-то? — глядя вслед Инне, поинтересовался Мишка.

— Не знаю, — ответил я. — Может, на что-то обиделась? Кто этих девчонок поймёт?

— Так ты ж вроде ничего такого не делал? На что тут обижаться-то? — не отставал он, кряхтя, поднимаясь с бревна.

— А мне-то откуда знать? — решил прекратить этот разговор, принялся отнекиваться я.

— Ну и дура, — пробурчал Михаил и понёс сдавать пустые стаканы из-под чая.

Когда на противоположной стороне костра вновь зазвучала гитара, народ, что толпился рядом, понемногу стал рассасываться. Остались лишь какие-то две девчонки со второго отряда и Мила. Те были совсем малолетками и, видимо, надумав себе что-то там, не решались подойти, что не скажешь про Милу. Девушкой она была смелой, да и выглядела не на свои пятнадцать, а как бы не на все восемнадцать. Впрочем, она и личиком была не хуже, чем та же Инна, и у кого-то из парней вполне могла вызвать интерес. Однако я-то понимал, что это такая же малолетка, как и та, с которой я только что порвал, поэтому, когда она присела рядом и принялась чуть больше дозволенного в это время прижиматься своей грудью, размера так третьего, навскидку, я не проявил к ней никакого интереса. Да и на хрена мне наступать на одни и те же грабли второй раз. Не хочу!

Она было попыталась завести со мной какой-то разговор, но я, сославшись на то, что пойду чайку попью, отправился вслед за Мишкой. В глубине души я понимал, что поступаю с ней немного грубо, но не хотел давать ей ложных надежд. Потом будут слёзы и сопли, а оно мне надо?

Возле стола с чаем я не обнаружил своего приятеля и, постояв, подождав его пару минут, решил сходить в кустики по-маленькому, так как до сортира бежать было далековато, а несколько кружек с чаем уже какое-то время давали о себе знать.

Оглядевшись по сторонам, в какие лучше кусты забуриться, выбрал направление и быстрыми шагами пошёл в их сторону. Однако, судя по девичьим голосам, там и без меня кто-то справлял нужду, и мне пришлось немного поменять направление. Пробираясь в темноте к дальнему краю лагерного забора, я внимательно прислушался — вокруг действительно было пусто. Я стоял и поливал забор, рисуя на нем невидимые буквы и кайфуя от наслаждения, потому что за то время, что шарохался по кустам, ища место, где отлить, чай всё сильнее и сильнее давил на мочевой пузырь.

— Вот это, мазафака, как же хорошо! — громко брякнул я, не ожидая, что меня кто-то подслушивает.

Однако каково же было моё удивление, когда голосом Марины Александровны кто-то из темноты неожиданно спросил:

— Кто здесь?