Бабник: Назад в СССР

Глава 14

Мама тоже заметила меня и энергично замахала руками, знаками показывая выходить из автобуса. Она стояла в своём любимом цветастом платье, которое подчёркивало её стройную фигуру. Волосы были уложены в аккуратную причёску, а на лице играла улыбка, от которой на её щеках появлялись милые ямочки.

Когда наконец-то нас выпустили из автобуса на улицу она бросилась ко мне с объятиями, а отец сдержанно улыбнулся, пожимая руку. Они не подозревали, что их сын — это уже не совсем их сын. Что в этом теле живёт человек из будущего, мажор, привыкший к совершенно другой жизни.

— Лёшенька, как отдохнул? — щебетала мама, поправляя на мне мятую рубашку.

— Хорошо, мам, — ответил я, стараясь не выдать своих истинных чувств.

Всё, поехали домой? — сказала мама, взяв меня за руку.

— Подожди минутку, мам, — сказал я и направился снова к автобусу.

Марина всё ещё стояла у дверей и ждала, когда дети и родители разойдутся. В форме пионерки, но такой уже слегка взрослой, она походила на персонажа ролевых игр. Ну, тех, когда женщины переодеваются в костюмы разных школьниц, медсестёр и прочих женщин-кошек. А тут вот пионерка. Её соблазнительная фигурка в этом образе откровенно манила меня. Эх, где мои семнадцать лет, почему-то вспомнилась песня Владимира Высоцкого… Я бы эту прелестницу прямо не снимая пионерского галстука… Хотя о чём это я? До такого в это время, похоже, ещё никто не додумался. Вот же я извращенец, даже стыдно стало, правда, совсем немного. Чуть-чуть.

Я подошёл к ней и сказал:

— Спасибо вам, Марина Александровна, за то, что вытащили меня тогда из реки, за прекрасное время, проведённое этим летом в вашей компании, и передайте, пожалуйста, Инне, чтобы она не обижалась на меня. Знаю, знаю, вы с ней сёстры, она мне об этом сама говорила. Вроде всё. Ну и до свидания, — протянул я ей руку, — надеюсь, когда-нибудь ещё встретимся.

Она пожала в ответ мою руку и, как в прошлый раз, взъерошила волосы на моей голове своей мягкой ладошкой.

— Хороший ты мальчик, Лёшка, никто ведь не догадался из отряда подойти и попрощаться с вожатой, а ты вот единственный додумался. Береги себя и давай дуй к родителям, — улыбнулась девушка, — а то они уже заждались тебя.

«Ну, насчёт мальчика ты, конечно, Марина, погорячилась, — подумал я. — А вот хороший или плохой — в этой жизни, похоже, тебе узнать это не суждено». Впрочем, я не стал озвучивать свои пошлые мысли, а просто подмигнул ей и зашагал обратно к маме.

Дорога до метро заняла совсем немного времени. В вагоне пахло маслом и металлом, люди сидели плотно прижатые друг к другу. Я смотрел в окно на проносящиеся мимо станции, пытаясь осознать своё новое положение.

«Как же всё изменилось», — думал я, наблюдая за простыми советскими людьми. Здесь не было ни смартфонов, ни интернета, ни даже половины тех удобств, к которым я привык. Но в то же время в их глазах читалась какая-то особая искренность, которой так не хватало в моём времени.

Отец заметил моё задумчивое состояние:

— Что-то ты притих, сын. Всё в порядке?

— Да, пап, просто устал немного после лагеря, — ответил я, отводя взгляд.

Мама тут же засуетилась:

— Конечно, устал! Дома отдохнёшь, я тебе компотик приготовлю.

Компотик… В моём времени даже слово это звучало как-то по-детски наивно. Но сейчас оно вызывало странное тепло в груди. Может, не всё так плохо в этом времени?

Поезд остановился на нашей станции. Выйдя из метро, я вдохнул тёплый летний воздух и понял — обратного пути нет. Теперь мне предстоит научиться жить в этом мире, сохранив при этом себя.

«Ну что ж, Алексей Гаранин, начинаем новую жизнь», — мысленно произнёс я, следуя за родителями по не знакомой мне улице.

Наконец-то мы до дома. Мама открыла дверь в квартиру, и я замер на пороге.

— Проходи, сынок, не стой на пороге! — мама мягко подтолкнула меня в спину.

Я переступил порог и оказался в небольшой прихожей. Старые обои, потертая вешалка, зеркало в деревянной раме — всё это казалось таким чужим и в то же время таким настоящим. Пахло чем-то родным, знакомым — кажется, домашним уютом и свежестью только что вымытых полов.

— Лёшенька, ты иди пока в свою комнату, посиди там, а мы с бабушкой пока что-нибудь сообразим на стол, — сказала мама, открывая дверь передо мной. Письменный стол у окна, книжные полки вдоль стены и кровать с синим покрывалом. У изголовья тумбочка с настольной лампой, а рядом — старинный, словно из музея, приёмник на деревянных ножках.

— Я тут у тебя немного убралась. — появилась в дверях бабушка, улыбаясь.

— Да, бабуль, спасибо, — ответил я, стараясь скрыть волнение.

Она была невысокой, с добрыми глазами и морщинами у рта от постоянной улыбки. Седые волосы собраны в аккуратный пучок, на носу — очки в тонкой оправе.

— Мы там с мамой готовим тебе сюрприз, — сказала она, — через десять минут позовем тебя на кухню. Жди.

— Хорошо, — согласился я, и присел на край кровати, делая вид что собираюсь немного поваляться.

Бабушка кивнула и тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Когда бабушка ушла, мой взгляд невольно упал на письменный стол. Подошёл к нему. Под толстым стеклом лежали несколько календариков. Я аккуратно приподнял стекло и начал рассматривать их один за другим. На одном был изображён космонавт на фоне звёздного неба, на другом — красивые пейзажи Урала, третий пестрел изображениями редких птиц. Все они были свежие, в смысле этого 1970 года. Покрутив их, снова сунул под стекло и начал обследовать содержимое выдвижных ящиков.

В первом лежали тетрадки, ручки, карандаши, линейка и циркуль. Всё такое простое, без тех электронных гаджетов, к которым я привык в будущем. Во втором ящике обнаружились конверты, марки, несколько фотографий в целлофановых пакетах. На одной из них был изображён я сам, только помладше, с пионерским галстуком на шее. На другой — вся семья на фоне кремлёвских стен.

Третий ящик хранил книгу Фенимора Купера в потрёпанном переплёте. Я достал её, провёл рукой по обложке. Открыл первую страницу и погрузился в чтение.

— Лёша, — голос отца раздался за дверью так неожиданно, что я чуть не выронил книгу, — мама с бабушкой зовут тебя к столу.

— Иду, пап! — крикнул я в ответ и оставил незакрытую книгу на синем покрывале кровати.

Я вошёл на кухню и замер на мгновение. Вся семья в сборе сидела и ждали только меня. На столе уже стояли тарелки с уже налитым супом, от которого поднимался еле заметный пар. Пахло лавровым листом и жареной картошечкой. На столе выстроились в ряд малосольные огурчики, розовые помидоры и тарелочка с тонко нарезанным сыром.

— Ну, садись, Лёш, не стой столбом, — улыбнулась мама, подвигая мне свободный стул. — Суп остынет.

Отец, словно факир, откуда-то из-под стола вытащил запотевшую бутылочку «беленькой» и налил себе в рюмочку. Он произнёс незамысловатый тост — за мой приезд — и, закусив огурчиком, тоже принялся за суп. На второе нас ждала сковорода с румяной жареной картошкой, щедро перемешанной с хрустящими кусочками сала.

Ну а кульминацией семейного обеда, конечно же, стал торт. Отец, уже слегка раскрасневшийся от выпитого, с важным видом принялся развязывать бечёвку на коробке и аккуратно разрезать это произведение кондитерского искусства, раскладывая каждому по кусочку на тарелку. Мама в это время разливала по кружкам крепкий, душистый чай.

Кстати, это был тот самый, настоящий «Киевский» торт — не чета бледным подделкам, которые в моё время продавались в каждом супермаркете.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Это, наверное, Ирочка вернулась! — воскликнула бабушка и поспешила открывать дверь.

На пороге кухни вслед за бабушкой показалась соседка, тётя Зина, которая привела Ирку, мою младшую сестру.

Тётя Зина оказалась невысокой женщиной тридцати лет, с мягкими, женственными формами. На ней было лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое изящно облегало фигуру. Светло-русые волосы, уложенные мягкими волнами, красиво обрамляли лицо, подчёркивая его привлекательные черты. В её светло-карих глазах, обрамлённых длинными ресницами, светилась приветливость и искренность, а на щеках играл здоровый, естественный румянец.

— Ой, а у нас торт! — радостно воскликнула Ирка, заметив на столе куски торта. Она уже было ринулась к столу, намереваясь сорвать с лакомства красивую розочку. Однако мама, заметив её порыв, мягко остановила сестру и отправила ту мыть руки.

Младшая сестра была всё такой же, какой я увидел её впервые в лагере. Всё та же неугомонная девчушка лет пяти, с россыпью непослушных волос пшеничного цвета. На ней красовалось нарядное платьице в мелкий цветочек, слегка помятое после прогулки на каруселях. Его пышный подол, украшенный оборочками, игриво развевался при каждом её движении.

— Ой, Зиночка, проходи, садись с нами! — засуетилась мама, но соседка лишь замахала руками. Она вежливо отказалась от приглашения за стол, сославшись на тесноту, но мама настояла, чтобы та взяла с собой хоть кусочек.

— Бери, Зин, не обижай, — уговаривала она её. — Такой торт вкусный, муж за ним три часа в очереди простоял. И, не слушая её возражений, она ловко отрезала щедрый кусок, переложила его на чистую тарелку и вручила соседке. Та, немного смущаясь, но с благодарностью приняла гостинец.

Тётя Зина ещё раз тепло поблагодарила маму за угощение и, наконец, ушла.

Ирка, устроившись на коленях у отца, нетерпеливо вертелась, в предвкушении сладостей. А я, сидя за столом, с интересом наблюдал за своей новой, но такой дружной семьёй.

За столом царила атмосфера праздника. Все с удовольствием угощались тортом. Бабушка аккуратно отламывала кусочки вилкой, а мама, держа на коленях сестру, делила свой кусок с ней.

Отец потянулся было снова к бутылке, чтобы плеснуть себе ещё рюмку, но мама увидела его манёвр и строго сказала:

— Олег! Мы же договаривались! — с укоризной глядя на мужа.

Отец смущённо улыбнулся, пытаясь оправдаться:

— Да я только чуть-чуть… Для аппетита…

— Никакого «чуть-чуть»! — мама была непреклонна. — И так уже сидишь красный, незачем перегибать палку.

Отец, поджав губы, отодвинул пустую рюмку.

Видно было, что он немного обиделся, но спорить не стал. А мама, смягчившись, потрепала его по плечу:

— Ну что ты, Олежек, завтра головушка будет бо-бо, я же о твоём здоровье забочусь.

Постепенно праздничная трапеза подошла к концу. Мама принялась убирать тарелки со стола и складывать их в раковину. Бабушка тем временем собрала всю оставшуюся еду в глубокую тарелку и убрала её в холодильник.

Глава семейства, заметно захмелевший от выпитого, с трудом перебрался с кухни в комнату и устроился на диване. Он достал газету «Правда», пытаясь сосредоточиться на чтении, но не прошло и пяти минут, как он уже крепко спал буквально без задних ног.

Вскоре из комнаты, где расположился батя, раздался громкий храп. Мама с бабушкой, заглянув на минутку в комнату, не смогли сдержать улыбки при виде спящего отца и, посмеиваясь, вернулись к своим делам.

Я было тоже хотел пойти в свою комнату, поваляться с книгой, но мама, вытирая руки полотенцем, остановила меня на пороге.

— Лёш, будь другом, сбегай в «Восход», — сказала она, сунув мне в руку рубль и авоську. — Возьми полбуханки чёрного и кирпичик белого, да на завтра молока, пакет.

— На сдачу купи себе мороженое, только ешь не быстро, а то горло заболит, — строго предупредила она меня.

«Восход», как я понял, был единственным магазином в двух кварталах. Собственно, это я узнал у какой-то тётки, спросив, как до него пройти.

Возвращался домой я уже с полной авоськой, из которой торчала булка хлеба и белел треугольник молочного пакета. На углу нашего дома, у старой покосившейся будки, курили трое. Они были немного постарше, и я даже не обратил на них внимания.

— О, Гаранин! — крикнул один из них, вставая с корточек и убирая в карман семечки. — Чего это такой важный, идёшь — не здороваешься?

Я попытался пройти молча, лишь кивнув, но они разом двинулись мне навстречу, перекрыв узкую дорожку между гаражами.

— Деньги есть? — без всяких предисловий спросил коренастый парень в потёртой куртке.

— Нет, — буркнул я, чувствуя, как напрягаются мои кулаки, сжимающие ручки авоськи.

— Не гони, — подошёл вплотную первый, что окликнул меня. — Мамка тебе только на хлеб дала, что ли? И мелочи не осталось? Выворачивай карманы, или мы тебе сейчас поможем, — сказал он, и вся троица дружно заржала.

В их глазах не было даже злобы — лишь скука и вошедшая в привычку наглость. Где-то внутри меня вскипела ярость — не столько от страха, сколько от унижения. Я никогда не был уличным бойцом, но в том, прошлом мире я усвоил одно важное правило: когда тебя, вот так прижимают к стене, нельзя показывать свой страх.

— Отвали, — процедил я сквозь зубы, глядя ему прямо в лицо, стараясь не выдать своего волнения.

На секунду в его взгляде мелькнуло недоумение — такого тона от тихого школьника он явно не ожидал.

Рожа хулигана исказилось от злости — его авторитет был поставлен под сомнение при всех.

— Ты чё там чушок вякнул! — хрипло выпалил он и сделал шаг вперед.

Его первый удар, широкий и размашистый, пришёлся по воздуху рядом с моим ухом. Я инстинктивно отшатнулся, но споткнулся о край асфальта и едва не упал. Однако внутри меня что-то холодное и чёткое щёлкнуло — страх мгновенно сменился ледяной яростью.

Отбросив в сторону авоську, я понял — теперь пути назад нет, и был готов идти до конца. Не хватало ещё того, чтобы каждый встречный-поперечный вот так, прямо возле дома, пытался отжимать у меня деньги. А вот хрен вам, ясно.

Когда он замахнулся снова, я не отступил, а, напротив, стремительно сократил дистанцию, ворвавшись в пространство прямо перед ним. Его кулак просвистел над моим плечом, и я мгновенно воспользовался этим моментом. Ловко перехватив его вытянутую руку, сделал резкий рывок на себя. Он потерял равновесие и тяжело навалился на меня. Я не стал бить его кулаком в голову — слишком высок риск сломать руку. Вместо этого, используя инерцию его движения, я провёл точный, хлесткий удар ребром ладони по шее, чуть ниже уха.

Раздался глухой, влажный звук. Хулиган охнул, его глаза широко раскрылись в немом шоке, а на лице отразилась нестерпимая боль. Он мгновенно отпустил меня, схватился за шею и, давясь хриплым, клокочущим кашлем, медленно осел на корточки. Его подельники застыли в немом оцепенении, не в силах поверить в происходящее.

— Эй! Ты что творишь?! — Кабздец тебе, понял? — взвизгнул самый младший из них.

А вот коренастый парень в потрёпанной куртке уже действовал. Его лицо перекосило злобой. Он оглянулся, увидел рядом груду битого кирпича у забора, нагнулся и схватил первый попавшийся обломок — тяжёлый и угловатый. Время словно замедлилось. Я увидел, как его рука отводится назад для замаха, попытался среагировать, отпрыгнуть, но ноги будто вросли в асфальт.

— Получай, ганд*н! — прорычал он, с ненавистью сверкнув глазами.

Кирпич, опрокинувшись в воздухе, описал короткую дугу. Я инстинктивно пригнул голову, но было поздно. Раздался глухой стук, который я скорее почувствовал, чем услышал. В виске вспыхнула ослепительная белая вспышка боли, а за ней — оглушительная, всепоглощающая тишина. Мир накренился, поплыл, и асфальт неожиданно мягко и стремительно понесся мне навстречу.

Последнее, что я успел заметить, прежде чем темнота накрыла с головой, — это испуганное лицо того первого хулигана, смотрящего на меня снизу вверх, и чей-то перепуганный, срывающийся голос:

— Ты что, с ума сошёл?! Ты ж его убил!

Перед глазами расстилается ослепляющая белизна — ровный потолок больничной палаты. Мысли с трудом собираются в кучу. Во рту — противная сухость, перемешанная с горечью. Голова пульсирует тупой болью, словно кто-то методично бьёт молотком по вискам.

«Надо же, так подставиться!» — злился я на себя. «Кирпичом по башке... Вот же суки, найду вас каждого и угандошу, только попадитесь мне...»