Защитник Драконьего гнезда. Том второй

Глава пятьдесят третья: Изабелла

Глава пятьдесят третья: Изабелла

Трудная дорога – отличное лекарство от дурных мыслей. Признаться, когда кошмары не содержали сколько-нибудь серьезной информации, по утру давались мне куда проще, чем сегодняшний. Хотя, положа руку на сердце, не скажу, какой из вариантов поганых снов мне не нравится больше. Все плохо.

И вот почему нельзя выбирать между хорошим и плохим? Почему часто между плохим и очень плохим?

Но дорога лечит голову, пинком выбивает из нее все лишнее. Хорошо философствовать, сидя в удобном кресле, попивая какой-нибудь прохладительный напиток. А вот когда отбиваешься от полчищ кровососущих насекомых, когда уже насквозь мокрая от пота, а ноги через шаг вязнут в податливой влажной растительности – думать не хочется от слова «совсем». Больше хочется упасть и лежать. Тихонько, прикинувшись болотной кочкой.

Но я лучше в кровь искусаю себе губы, чем признаюсь в слабости и попрошу о привале.

Со мной почти не разговаривают, но обращаются вполне сносно – кормят, поят, какого-то яркого негатива я тоже не вижу.

Мои спутники остались в той самой деревне – и я очень надеюсь, что им хватит терпения дождаться меня и не натворить каких-нибудь совершенно ненужных глупостей. Хотя, по сути, все мы нарушили приказ Анвиля не оставлять меня наедине с ллисканцами. Надеюсь, он меня поймет и простит, когда вернусь с победой. Потому что без победы вернусь очень вряд ли. И это точно будет не мое решение.

В дороге проводим целых четыре дня. И я уже начинаю бояться, что это сумасшествие никогда не кончится. Потому что, несмотря на регулярное обновление вонючей гадости на открытых частях тела, мошкара все равно находит бреши в одежде, забирается под нее и с остервенением кусает. А еще все это потом зудит и чешется, что готов в буквальном смысле слова рвать на себе кожу.

Ллисканцев мошкара тоже кусает, но как-то лениво, что ли. И уж те точно не чешутся. Когда по вечерам могу уединиться (хотя, о каком уединении здесь может идти речь?) возле какого-нибудь ручейка и хотя бы частично смыть с себя грязь, пот и собственную кровь, вперемешку с дохлой мошкарой, только тогда в полной мере вижу, во что превращаюсь. Моя кожа раздражена, вся в расчесах и свежих болячках. Признаться, если бы что-то подобное увидела раньше, подумала бы, что у человека начался сепсис.

Ночью, в прохладе, немного легче. Особенно если не особенно шевелиться и не бередить расчесы. Но днем все начинается сначала.

На исходе третьего дня я ненавижу лес, ненавижу, высокую траву, ненавижу мошкару, ненавижу солнце, ненавижу много чего еще, но продолжаю передвигать ногами. И будь я проклята, если это не треклятая проверка на вшивость!

А еще появляется новый запах. Поначалу едва различимый, но чем дальше идем, тем более отчетливый. Но не все время – порывами, когда дует определенный ветер. И я знаю этот запах. И в любое другое время брезгливо зажала бы нос рукой и попыталась бы не дышать, пока не миную неприятную полосу. А сейчас принюхиваюсь, точно вышедшая на след гончая. Это запах протухших яиц или, иными словами, серные испарения.

Исход четвертого дня дарит мне надежду не быть заживо сожранной проклятой мошкарой. По крайней мере, не в этот раз.

Лес, в котором я давно не ориентируюсь и понятия не имею, в какую сторону идем, неожиданно расступается, открывая моему взору обширный равнинный кусок. Причем с большой долей вероятности этот кусок возник здесь совсем недавно, а до того был все тем же лесом, что и вокруг.

Тут и там под ногами еще видны остатки пней. Благо, толстых деревьев здесь почти нет, все больше болезненные и тонкие, с кривыми стволами, покрытыми облетающей корой — такие легко вырубить. Справиться с пусть относительными, но великанами, куда сложнее.

— Сборище кланов, - поясняет ллисканец, - разговор с вождями будет не из легких, королева Артании. Постарайся быть убедительной, иначе, - он усмехается, - мне будет почти жаль, что не придушил тебя собственными руками.

— Почти?

— Твои слова нашли отклик в моем сердце. И, возможно, я даже хочу им верить. Но люди из-за гор много раз показывали свое коварство. С чего нам в этот раз верить тебе‚ королева Артании?

— Все меняется. По разным причинам. Но иногда приходит время, когда должны объединиться даже старые враги. Как бы сложно это ни было, сколько бы крови между ними ни было пролито. Потому что только вместе можно выжить и идти дальше. Иначе - смерть.

— Что ж, смерть ждет всех нас. И ставить временное мнимое избавление от нее во главу переговоров я бы не стал.

— Пока человек жив - у него есть надежда.

— Идем, королева Артании, нас ждут.

— Можно задать вопрос?

— Задавай.

— Этот запах, так пахнет серный источник. Это далеко?

Ллисканец принюхивается, затем сводит брови к переносице, отрицательно мотает головой, мол, не понимает, о чем речь.

— Наверняка ты когда-то находил в лесу испорченные тухлые яйца. Если такое яйцо разбить, то будет похожий запах.

— Ты о Бездонной трясине? Это там, - он отмахивается в сторону. – Легенды говорят, что под болотом спит огромный великан, а его ядовитое дыхание выходит на поверхность – и в этом месте любая живая тварь начинает болеть.

— Спасибо, - наблюдаю за его немного растерянным выражением лица.

Ага, еще одна легенда, но уж на этот раз точно имеющая под собой вполне логическое и понятное объяснение.

По всей видимости, информация о нашем появлении уже давно облетела весь лагерь, потому что нас в прямом смысле этого слова встречают огромной разношерстной толпой. Причем здесь, среди множества людей, очень хорошо видны их различия, принадлежность к разным кланам. Прически, раскраска, украшения, даже оружие. И все эти люди сейчас смотрят на меня. Очень недобро смотрят, надо сказать.

Люди образуют нечто вроде живого коридора - узкого, едва-едва протиснуться, чтобы не задеть стоящих по сторонам. И сотни взглядов, от которых очень не по себе. А ведь среди них наверняка есть родственники тех, кого убил Лаэрт. И, кажется, в целом свете нет ни единой живой души, кого бы они хотели сильнее видеть возле своей версии позорного столба, чем меня.

В какой-то момент импровизированный коридор преграждает пожилая женщина со спутанными волосами. Она указывает на меня кривым пальцем с длинным желтым ногтем и что-то пронзительно выкрикивает. Людская толпа вокруг тут же подхватывает ее слова, множит и разносит дальше. Не столь пронзительно, но с отчетливой ненавистью.

Идущий передо мной ллисканец останавливается и что-то ей отвечает, спокойно, даже с уважением.

Старая женщина выкрикивает еще несколько слов, и по ее щекам начинают струиться слезы.

Из толпы прилетает комок мокрой грязи и попадает мне точно в висок.

Одобрительный рев собравшихся людей. И пусть грязь попала и на других, главная цель все же достигнута.

Кто-то хватает меня за руку, резко дергает. Едва успеваю устоять на ногах, когда новый комок грязи чиркает по щеке и улетает за спину.

Ллисканец передо мной издает громкий не то крик, не то рев.

Толпа резко смолкает.

Волнение в ней почти исчезает.

Тишина.

Смахиваю с лица жидкую грязь от первого комка, что по лбу стекает в глаз.

Ллисканец снова что-то говорит. И снова обращается к старой женщине. Та смотрит на него широко раскрытыми, немного затуманенными глазами. А потом вдруг отступает, вмиг лишаясь всей своей боевой напористости. Теперь это всего лишь плохо одетая худая старая женщина с узкими плечами и дрожащими руками. Женщина, по чьему лицу все еще текут слезы.

И мы идем дальше.

Мне очень хочется спросить, о чем она говорила, но здесь и сейчас это точно не к месту. Да и вряд ли мои предположения далеки от истины. Думаю, из-за Лаэрта она потеряла очень дорогого для нее человека, или нескольких человек. Возможно, всю свою семью.

Ни о каком привидении себя в порядок перед встречей с вождями речи не идет.

Грязная, потасканная и искусанная я предстаю перед ними в большом просторном шатре из шкур.

Внутри царит небольшой полумрак, курится несколько ароматных палочек, от чего голова почти сразу начинает немного кружиться.

Вожди сидят полукругом, прямо на полу, скрестив ноги. Все - мужчины. Выглядят совсем неприветливо, я бы даже сказала – надменно. Некоторые вполне открыто сплевывает при моем появлении.

Ллисканец, что привел меня, что-то довольно долго говорит на непонятном мне языке и только потом взмахом руки предлагает мне выйти в центр полукруга.

— Будь убедительной, королева Артании, - говорит и уходит.

— Приветствую вас, - говорю, обводя взглядом собравшихся. - Меня зовут Изабелла, я королева Артании. Я пришла говорить о мире, пришла просить прощение за короля Лаэрта, пришла предупредить об опасности.

Я не знаю, чего им говорил ллисканец, а потому в большей степени пересказываю им все то, что сказала ему. Стараюсь говорить с уважением, но при этом не заискивать. Да, сегодня я в роли просителя, но это не лишает меня королевского титула.

— На северо-западе действительно собираются войска, - говорит один из вождей, когда заканчиваю свою тираду. - Много лошадей, много людей, много оружия.

— Зачем нам вмешиваться в чужую войну? – спрашивает другой. - Пусть Артания пожрет сама себя, а мы добьем уцелевших.

— Дадим им пройти, - поддерживает его еще один. - Это не наша война. Один король, другой король - какая разница для нас? Мы для вас - всего лишь дикари, - глядя мне прямо в лицо. - Эта потаскуха хочет прикрыться нашими воинами, потому что не хватает собственных сил.

— Эта потаскуха, - повышаю голос, - способна спасти от смерти ваших детей. Тех, что только родились или живут свой первый год. Сколько из них гибнет среди болотных миазмов? Сколько гинет в период взросления от недоедания, от случайных ран и болезней? Сколько воинов не переживают полученных ран, когда тело бьет жестокий жар, а кожа вокруг раны краснеет? Вы все знаете, о чем я говорю.

— Что ты знаешь о наших детях, ведьма?! - со злобой цедит вождь с растрепанной бородой и наполовину отсутствующим носом.

— Многое. Возможно, больше, чем вы сами. Я научу вас, как сохранить ваших детей. Я дам вам средство, чтобы ваши воины не умирали от пустяковых ран. Я дам вам оружие, способное куда эффективнее сокрушать ваших врагов. Я отдам вам предгорную равнину и научу земледелию, я дам вам инструменты, чтобы возделывать землю.

— Мы - вольные охотники! - вскакивает на ноги худой вождь, чья голова обрита наголо. -Копаться в земле - удел крыс.

И я с трудом прячу улыбку.

«Не такой уж ты и ловкий охотник, раз одни кожа и кости».