Вперед в прошлое 16

Глава 7 Не думал, не гадал он

Закончились экзамены, отгремели выпускные, и теперь школьный двор заполонили ожидающие обеда московские дети. Было им десять-двенадцать лет. Одна группа играла в городки, другая под надзором воспитателя — в «машина едет, едет, стоп». Третья — в фантики.

Их смена подходила к концу, слышал, им понравилось, и некоторые останутся на вторую смену. За жаркий и сухой июнь дети загорели, их волосы посветлели, а на облупленных носах выступили веснушки.

Следующая смена — ребята постарше, но не мои московские друзья. Олег и Лекс — выпускники, им еще вступительные сдавать, которые как раз в июле, как и сессия у Алекса, который обещал непременно приехать.

Навестить директора согласился весь класс, всех возмутило, как Еленочка завалила Попову. Те, кто хорошо учился, понимали, что Натка отчасти сама виновата, отнеслась к экзамену халатно — получила «пару». Самой пострадавшей не было, сдав последний экзамен, она в школе не появлялась, общалась только с Белинской. И, если верить Ксюхе, загрустила и даже на дискотеку не ходила.

В кабинете директора не оказалось. Бегает где-то, готовится к приему большого количества гостей. Я оглядел свое воинство: нет Пляма, Фадеевой, что ожидаемо. Зато пришел Карась, и Желткова смотрит на меня влажными глазами, не понимает, что ответных сигналов я не подаю, обманывает себя. Однако, надо отдать ей должное, Любка не виснет на мне, не тянет в сторону, чтобы вытрясти из меня признание.

— И долго ждать дрэка? — спросил Карась, глядя на часы.

— Никто не знает, — пожала плечами Баранова.

— Скоро придет, ему-то, кроме своего кабинета, спрятаться негде, — уверил их я.

Сквозь стекла галереи я увидел идущую в нашу сторону Аллочку, его секретаршу. Она сразу сообразила, чего нам надо:

— Вы к Геннадию Константиновичу? Он придет минут через пять.

— Спасибо, — хором грянули мы, глядя, как она открывает директорский кабинет и исчезает там.

Аллочка нас обманула, директор появился быстрее. Увидел нас, сбавил шаг, глянул на огромные настенные часы и упер руки в боки.

— И что это за делегация?

В голове крутилось: «Челом бить пришли, боярин! Извольте выслушать!»

— Поговорить хотим, Геннадий Константинович, — сказал я примирительно.

— Хм… Все сразу?

— Можно всем сразу, можно — с парламентерами…

Я заметил знакомые ножки на лестнице. Туфли-лодочки, черная юбка… Цок-цок, цок-цок. Еленочка. Неудобно-то как, мы пришли как раз-таки ее обсуждать. Ни о чем не догадываясь, она улыбнулась и поспешила к нам. Одноклассники запереглядывались.

— Ребята! — воскликнула она. — Вы что-то забыли? Зачем вы пришли?

— Переговорить с Геннадием Константиновичем, — отчеканил я. — По личному вопросу.

Она заподозрила неладное, пошевелила бровями и предложила перед тем, как убежать:

— Если есть проблемы, обращайтесь, обсудим.

Сделалось неудобно. Может, догнать ее и внушить, что она поступила некрасиво? Попова извинилась — она извинение приняла, значит, война закончена. То, как она поступила с Наткой — все равно что ударить в спину или вероломно нарушить мирное соглашение.

Если попробовать внушить… Еленочка довольно сильная и волевая, на нее может не подействовать, и она на меня окрысится. А донести по-человечески вряд ли получится. Или все-таки получится? Что она мне сделает? Загнобит? Пусть попробует, я могу показать, что знаю биологию получше нее.

Нет, не получится донести. В двадцать пять лет пора научиться понимать, где белое, а где черное, и если этого понимания нет, то значит, просто человек такой.

В общем, вне зависимости от того, как она себя поведет, мне нужно, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна. Не просто нужно — жизненно необходимо. Решу с директором, потом поговорю при случае с Еленочкой.

— Ну, что такое? Говорить будете? — спросил директор.

Баранова подождала, пока за Еленочкой закроется дверь, и ответила:

— Мы хотим, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна, а не Елена Ивановна.

Глаза дрэка полезли на лоб. Наверное, он думал, что молодая Еленочка нам ближе. И вот оказывается, что мы почему-то хотим возрастную англичанку.

— Если это важно, наши родители напишут соответствующее заявление, — проговорил Илья.

И тут директор нас удивил:

— Кажется, я догадался, почему так. Из-за Поповой?

Все требовательно уставились на него. Директор раздул ноздри и сказал примирительным тоном:

— По этому поводу Елене Ивановне я уже все высказал, и не только я. Но ваша Попова действительно не подготовилась! Так что ситуация спорная.

— Очевидная, но трудно доказуемая, — уточнил я. — Мы ничего не имеем против Елены Ивановны, она просто, видимо, имеет недостаточно опыта, но доверять такому человеку мы не сможем, в отличие от Илоны Анатольевны, которая каждому, как вторая мать.

Все закивали. Директор раздул ноздри, потер подбородок, кивнул своим мыслям.

— Хорошо. Подумаю, что можно сделать.

— Нам бы хотелось решить ситуацию бесконфликтно, — улыбнулся я.

Он кивнул.

— Можете идти. И… спасибо за доверие!

Он исчез у себя в кабинете, а мы некоторое время стояли возле стенда, откуда убрали расписание. По коридору незнакомые грузчики таскали парты, кровати, матрасы, доносились грохот и ругань.

— Думаешь, получится? — спросила Гаечка почему-то шепотом.

— С большой вероятностью да. Видите, он в курсе и наверняка уже устраивал Еленочке раздолбеж. А раз так, у него появилась причина передать нас другому учителю. Так что правильно мы сделали, что пришли.

— Ну слава богу! — воскликнула Заячковская. — Все, можно домой?

— Можно, — кивнул я — она и Заславский удалились, остальные стояли, ждали чего-то.

Мы так привыкли все время проводить вместе, что ребята не торопились расходиться. Я был этому рад, потому что предстоял неприятнейший разговор с Любкой, от которого хотелось спрятаться в туалете, вылезти через окно, да хоть спрыгнуть со второго этажа, лишь бы избежать его.

Помнится, познакомился я-взрослый на море с девушкой, очень она мне понравилась. Это был 2007 год, уже все пользовались интернетом и мобилками. Разъехавшись, мы с ней обменялись контактами, чуть ли не жениться собрались, он-я аж воспылал страстью, а дама просто исчезла и везде его заблокировала. Его мысли сохранились в памяти: «Неужели нельзя по-человечески поговорить? Неужели это так сложно?»

Теперь понимаю: да, сложно, если ты хоть немного способен сопереживать. Представляю, как адски трудно было бы Наташке с ее эмпатией.

— Пойдем на море, — предложил Кабанов.

— У меня ноги, мне домой, — вздохнула Лихолетова.

— Увы, у меня гости, — сказал я, имея в виду деда. — Напоминаю, сегодня тренировку ведет дед…

— Ура! — захлопала в ладоши Гаечка.

— В среду он уезжает вместе с Наташей, так что я обязан быть с ним. А вы идите, конечно, я наверстаю, у нас все лето впереди.

И все равно народ не расходился. Я посмотрел на Желткову, она аж затрепетала, и сказал:

— Вы идите, у меня тут еще дельце есть.

Развернувшись, я зашагал в туалет, втайне надеясь, что Желткова уйдет вместе со всеми.

Подождав немного, я покинул убежище и обнаружил Любку возле стенда. Она ждала меня, чтобы объясниться. Подалась навстречу, чуть улыбнувшись.

Мимо пробежали грузчики с разобранными панцирными кроватями, я кивнул на выход, и Люба послушно пошла за мной. Двор кишел московской мелкотой, и мы направились дальше, чтобы никто не мешал. Только на аллее, ведущей из школы, я остановился.

До чего же неприятно! Желткова — чужой, чуждый мне человек, и все равно безумно не хотелось делать ей больно.

— Люба, извини, на выпускном не хотел портить тебе настроение… Но у меня уже есть девушка.

Любка не это рассчитывала услышать. Как неизлечимо больной в стадии отрицания, меняя врачей, каждый раз не готов слышать правду. Желткова широко распахнула глаза, открыла рот, губы ее задрожали.

— Но… Паш… а дружить? А… я… я хочу в вашу компанию. Я не буду мешать!

Я положил руки ей на плечи, заглянул в глаза:

— Люба! Не стоит. Давать тебе надежду нечестно. Постарайся меня забыть и живи своей жизнью.

Да, это было внушение. Каково же было мое удивление, когда ее глаза полыхнули ненавистью, она вскинулась, замахнулась для пощечины, но я перехватил ее руку и повторил с нажимом:

— Ты меня не любишь. Тебе это кажется.

— Не кажется! — заорала она. — Скотина! Ненавижу! Чтоб ты сдох!

Во те на! В прошлый раз внушение как по маслу пошло, а теперь ничего не получилось. Может, потому что это чувство — именно то, что дает ей силу? Отними самое дорогое — разрушь фундамент, и дом рухнет.

— Извини, — сказал я и зашагал прочь, успев заметить, как Любка, закрыв лицо руками, села на корточки.

Да твою ж налево! Еще не хватало, чтобы и она топиться пошла. Потому я вернулся, сел на корточки рядом и снова внушил:

— Не смей делать глупости! Ты классная. Красивая, трудолюбивая, верная. Твоя жизнь ценна. Запомнила?

Любка ничего не ответила, так и сидела скорбным изваянием. Это, блин, шантаж! Или у нее и правда нет сил сопротивляться горю?

Хоть и шантаж, но нельзя бросать ее в таком состоянии, потому я поднял ее, обнял за плечи и повел для начала — со школьного двора, лихорадочно перебирая варианты, куда бы ее пристроить, одной ей точно оставаться нельзя. К Гаечке? Сашка ее терпеть не может. К тому же все на море ушли.

Все, кроме Лихолетовой, у которой какие-то дела дома. Надеюсь, родителей нет. Раиса к Любке относится нормально, она бесхитростная и понятная, не должна отказать.

Потому я повел Желткову к Лихолетовой. Любка ничего не спрашивала, никак не реагировала, просто шла, куда ведут, как на заклание.

— Раиса! — позвал я из-за забора. — Рая!

Откликнулась Лихолетова сразу же, видимо, в огороде работала. Показалась ее повязанная косынкой голова.

— Ой! Пашка, Люба, а чего вы это?

— Любе плохо, — сказал я. — Не присмотришь за ней?

Любка вцепилась в меня, сомкнула пальцы, будто тиски. Чувствую, просто так от нее не отделаюсь. Хорошо, она не знает, где я сейчас живу, а то устроила бы под окнами наблюдательный пункт.

Пока Рая к нам шла, я размыкал Любкины пальцы. Получилось.

Лихолетова приложила руку ко лбу Желтковой и спросила обеспокоенно:

— Как плохо? Перегрелась?

— Отстань, нормально, — попыталась было вырваться Любка, бросила на меня полный ненависти взгляд.

Н-да, та моя несостоявшаяся пассия знала, что добро наказуемо и поступать по-человечески — порой себе дороже.

Раиса схватила ее за руку и увлекла за собой, приговаривая:

— Ну уж нет, пойдем, воды холодной попьешь…

Карпа я оставил на базе, запасной ключ от входа у меня был. Спускаясь с пригорка, я думал о том, что ненависть — это не так уж плохо. Ненависть — топливо, которое заставляет действовать вопреки всему. Может, Любка разозлится так сильно, что захочет всему миру доказать, что она — лучшая партия для меня? Я вряд ли оценю, но она поднимется, научится себя уважать, а когда пройдет время, причина злости забудется, а результат останется.

Почему-то не получалось уйти. Я чувствовал ответственность за Любку, но что мне теперь, жениться на ней? А если остаться рядом с ней и помогать, так вообще привяжется, будет еще хуже.

Потоптавшись еще немного возле дома Раи, я заставил себя идти домой, там меня ждет дед, мы с ним условились пойти на рыбалку после обеда — надеюсь, ставрида еще не ушла. Пообщаемся заодно, а вечером поедем на тренировку, ребята будут рады его увидеть.

Представляя себе грядущее развлечение, я надеялся отвлечься, но как бы ни так, стоило моргнуть — и из темноты проступала Любка на корточках, закрывшая лицо руками.

Таскать мопед на пятый этаж я уже привык — отличная нагрузка. Я немного задержался, потому спешил. Дома были и Наташка, и Боря, и дед меня ждал. Во всяком случае, должно было быть так.

В отличие от моего, Наташкин выпускной закончился дракой — подрались пьяные родители. Один товарищ словил белочку, ему показалось, что его жены домогаются, и он кинулся с кулаками на хлюпика-родителя. Пришлось деду, который тоже играл роль Наташкиного отца на выпускном, нейтрализовывать буяна и сдать ментам.

Но даже это не омрачило праздник.

Дотащив мопед, я толкнул дверь в квартиру и увидел возле входа огромную дорожную сумку и облезлый пакет, из кухни доносились мужские голоса: дедов, Борин и третий, незнакомый. Наташку слышно не было.

Что там происходит? Кто это пришел с вещами? Отец заявился к нам жить? Только этого не хватало. Недаром же он на выпускной ко мне приходил — почву прощупывал… Нет, не отец, тот бы в мамину квартиру приехал.

Но голос не похож на отцовский. Я отыскал взглядом кроссовки огромного размера. Насколько помню, у отца размер ноги маленький, у меня в десятом классе был намного больше.

Оставив мопед в прихожей, я на цыпочках прокрался к закрытой кухонной двери, за которой грянул хохот, причем хохотали все.

Постучав, я открыл дверь и увидел сидящего ко мне боком высоко плечистого парня с руками, как ковши экскаватора… Парень повернул голову. Он был похож на Лёву из «Би-2», и прическа такая же. А вот когда он улыбнулся, и выражение лица стало простоватым, вот только тогда я его узнал и воскликнул:

— Тимофей, дружище, ты ли это?

— Нет, не я, я тебе кажусь! — ответил он довольно складно.

Громыхнув стулом, Тим встал — аж страшно стало, как он вымахал, причем вверх, а вширь — только в плечах. Худым он не был, но и не осталось ни намека на лишний вес. Руки перевиты жгутами мышц, ни жиринки.

Вообще другой человек, единственное, что осталось прежним — доброта, которая читалась и на лице, и в глазах. Вспомнилось, как он в прошлом году мямлил, потел и отвечал невпопад, а теперь, вон, само обаяние. На полголовы меня выше.

Может, и Любка сможет так перепрошить свой мозг и измениться? Тимофей ведь Наташку любил. Возможно, это все сделано, чтобы завоевать ее благосклонность.

— Если думаешь о карьере в боксе, — сказал я, — то быть тебе тяжем или супертяжем.

— У супертяжей скучный бой, — ответил он, — придется сушиться.

— Я сегодня веду тренировку, — сказал дед. — Ты сильно устал? Хочешь сюрприз ребятам сделать?

— Конечно хочу! — просиял Тим. — Всю зиму о вас думал!

Это дед молодец, мне очень хотелось посмотреть, как работает мой подарок и чего достиг Тим. Как бы он рьяно ни тренировался, каким бы одаренным ни был, за год невозможно добиться таких результатов.

— Ну, что преуспеешь — факт. И что богатым будешь — тоже факт. На базе тебя, наверное, никто не узнает. Кстати, как бабушка тебя отпустила?

— Никак, — улыбнулся Тимофей. — Она привыкла, что я постоянно в разъездах и не говорю подробности. Пару раз по телику меня увидела и успокоилась. А теперь я типа в спортивном лагере, буду ей писать и переговоры на почте заказывать.

— Ты большой молодец, — похвалил его я. — Нет, ты — настоящий герой. Наверное, в классе лезть перестали всякие дебилы.

Тим просиял.

— Так я ж в другую школу перешел, — напомнил он. — Там ко мне никто не лез. Наоборот, все хотят дружить…

— И девчонки? — дед ему подмигнул.

Шокированный видом Тима, я не сразу сообразил, зачем он приехал. Только теперь, когда он загрустил при упоминании девчонок, до меня дошло. Как и дошло, почему он заявился раньше и не предупредил меня, хотя я его об этом просил: он хотел увидеть Наташку перед ее отъездом.

Так оно бывает, первая любовь у многих навсегда, время над ней невластно. Потому и разводятся с женами после вечеров встречи выпускников.

Кстати, где сестра? Ее туфель возле входа нет, значит, ушла куда-то. Но куда? И что будет, когда она вернется?

Я ни разу не эмпат, но разговор с Любкой меня выбил из колеи, что же будет с Наташкой? Как она переживет момент, когда снова скажет Тиму, что не любит его, и на нее обрушится его безнадега, а потом вернется к нему, умноженная на два, ведь Наташка чувствовала гораздо ярче остальных людей. Или все холерики имеют такую особенность, их чувства сильнее и ярче?

В общем, сестру надо как-то предупредить, чтобы она избежала разговора, который может иметь плачевные последствия. Ну, или хотя бы надо ее подготовить, чтобы держала себя в руках и не открывалась.

— Все благодаря вам, Шевкет Эдемович, — услышал я голос Тима. — И, если правда стану величиной, буду называть вас своим первым тренером и духовным наставником. Человеком, подарившим веру в лучшую жизнь.

Пока Тим изливал душу, я проверил комнаты, убедился, что Наташки нет, и спросил:

— А где Натка?

— На вокал пошла, — ответил Боря. — Скоро вернется.

Я принялся обуваться, чтобы встретить ее у подъезда, но не успел: зазвенел ключ в замочной скважине, дверь распахнулась. Только бы сестричка держала себя в руках!

Все, что я успел сказать:

— Наташа, эмоции!