Вперед в прошлое 16

Глава 3 Преддверие

Клацанье отворяемой щеколды прогремело, как выстрел. Все обернулись и увидели дрэка, выглянувшего из школы и делающего приглашающий жест. Кто стоял поближе, начал заходить внутрь и по галерее идти в столовую в сопровождении нашей Еленочки.

Сам дрэк убежал к воротам в школьный двор, открыл их, и на территорию школы заехал милицейский «бобик» — видимо, для устрашения, чтобы ни у кого даже мысли не возникло напиться и буянить.

Одноклассники заходить не спешили, особенно девчонки, увлеченные новым Любкиным образом. Не привыкшая быть в центре внимания Желткова смущалась, что-то говорила, глядя в пол. В прошлый раз она накрасилась, как клоун, а теперь все сделала как надо.

Или это Наташка сделала за нее? А может, к стилисту сводила? Нет, какие сейчас стилисты! Разве что — к парикмахеру. Все-таки это Наткина инициатива, и она все сделала своими ручками, благо в театре научили, у Желтковой не хватило бы смелости для столь радикальных действий.

Я подошел поближе и незаметно сфотографировал Любку. Сделал шаг назад — и готова фотография школьного двора, заполненного гостями. Кассетами для «Полароида» я запасся с избытком. Видя, что я не скуплюсь на фото, Райко устыдились того, что отстают, и тоже начали снимать, причем снимали они исключительно Петюню, который зыркал на них недобро и старался спрятаться за спины товарищей.

Прежний Петюня-гнилушка гордо выпятил бы грудь и самоутверждался, нынешнему было неудобно за такое поведение родителей. Памфилов заметил, что ведется съемка, расправил плечи, подергал Кабанова за руку и помахал Корму, обняв Райко.

Петя психанул, буквально вырвал камеру у матери из рук и прошелся по двору, снимая каждого одноклассника и рассказывая о каждом. Наведя камеру на меня, он сказал:

— Это Пашка, предводитель команчей и великий сэнсэй-предприниматель, будущий Рокфеллер. Это Илья, будущий академик. Уверен, именно он разработает двигатель для межпространственных прыжков и откроет человечеству космос.

Камера нацелилась на Желткову.

— А это кто? Я ее не знаю. — Он тронул за плечо Лихолетову, переведя камеру с Любки на нее и обратно. — Рая, кто эта красотка? Девушка, можно пригласить вас в кино? Или в кафе?

Любка засмущалась, она понимала, что это все игра, но не знала, как правильно ответить. Вспомнилось, как мы учили толстого Тима. Интересно будет на него посмотреть. По идее, должен был пообвыкнуться. Если Любку так же натаскивать, это поможет ей обрести уверенность или нет? Она ж не олигофренка, просто человек невеликого ума.

— Девятый «Б», — прогрохотал директор. — Вам особое приглашение надо? Заходим!

Сперва родители, потом выпускники потянулись в столовую.

Там расставили стулья, как в кинозале, в первом ряду уже сидели учителя; столы снесли отдельно, витрины с едой накрыли и отгородили от зала деревянными панелями. На колоннах, держащих свод, их было три, развесили детские фотографии и записки, которые мы в младшей школе сами себе писали, но уже забыли об этом.

Все бросились эти записки читать. Моей там не оказалось — наверное, болел в этот день. Остальные увлеклись, забыв обо всем, а я их в это время фотографировал.

Культурную программу вызвались вести «вэшки», наши не возражали, им хватило кэвээна и стенгазеты, пропажи которой никто не заметил. Родители стали занимать зрительские места, Еленочка — сгонять нас в кучу. Я от стада отбился и сфотографировал, как она что-то доказывает Рамилю. Прекрасно! Отойдя еще дальше, увековечил учителей. Меня заметила только Вера, улыбнулась и помахала рукой.

Райко тоже ходил по столовой, вел видеорепортаж. Его родители приосанились, думая, что он уделит им время, но Петя снял учителей, потом — гостей, то есть родителей, и наших, и «вэшек», ведь все равно в сентябре наши классы соединят в один. Их останется человек двенадцать, а наши пойдут практически всем составом, пожалуй, кроме Фадеевой, Желтковой, Пляма и, может — Карася.

— Мартынов! Райко! — прокричала Еленочка, и я увидел, что наши уже расселись.

Мы с Петей переглянулись и неспешно направились к одноклассникам. С «вэшками», расположившимися чуть дальше, сидела Илона Анатольевна, я протиснулся к ней, там как раз было место.

— А где Рая Лихолетова? — спросила она шепотом.

— Только что была, — ответил я.

— Наташа Попова? Заболела?

Точно, Поповой нет! Я осмотрел зал, не нашел Натку и позвал Белинскую:

— Ксюша, а где Попова?

— Не пришла, — пожала плечами девушка.

— Почему? — удивилась англичанка.

Белинская недобро посмотрела на Еленочку и шепнула:

— Не захотела. Из-за «двоек».

— Она же способная! — воскликнула англичанка. — Как так?

Я скосил глаза на Илону Анатольевну. Поймет или нет? Похоже, поняла и покачала головой. Пока не началась торжественная часть, я придвинулся к ней и прошептал:

— Поэтому я и прошу вас быть нашей классной…

Заиграла музыка, опять «Когда уйдем со школьного двора», к микрофону вышла Аня-отличница. Поприветствовала собравшихся, подождала, когда утихнет шум, и радостно проговорила:

— Вот и отзвенел последний звонок. В прошлом суета, подготовка к экзаменам, сами экзамены. Впереди длинное солнечное лето! У кого-то — отдых, а кто-то будет готовиться к поступлению в техникумы и училища, для них сегодня — последний день в школе в качестве учеников. Слово предоставляется человеку, без которого лично я, да и все мы не мыслим нашу школу.

На сцену из-за штор выкатился шарик в черном костюме и бежевой косынке, имитирующей лысину и скрывающей волосы — Лихолетова, изображающая дрэка. Ясно, куда запропала Рая. Для выступления у «вэшек» просто не нашлось учеников подходящих габаритов.

Рая пробежалась по сцене, отлично имитируя походку директора, приложила руку к глазам козырьком, погрозила кулаком зрителям.

— Кутерин! Опять куришь?

— А че я сразу? — донеслось из зала, и все покатились со смеху.

Лихолетова-дрэк снова пробежалась туда-сюда, всплеснула руками.

— Синцов! Синцов, чего не на уроках? Синцо-ов?

— Это призрак Синцова, — проговорила в микрофон Аня.

Настоящий директор не обижался, а хихикал, протирая лысину. Лихолетова повторила этот его жест, и он покачал головой, улыбнувшись еще шире. Наконец Аня объявила директора, настоящего, не бутафорского, и он вышел говорить нам напутствие. Точнее, не нам, а тем, кто прощается со школой.

Говорил он минуты три о том, как повзрослели дети, какие они толковые и хорошие, и вообще, «девятые» классы в этом году просто на удивление старательные. Родители промокали слезы, ученики заскучали и слушали вполуха. Когда он замолчал и вернулся на место, шоу продолжилось.

Торжественная часть строилась так: ученики довольно узнаваемо изображали учителей, которые у нас вели, и по очереди приглашали их на сцену, там они и оставались. Илона следила за своими подопечными, затаив дыхание, и хлопала после каждого номера. Ученики тоже с удовольствием смотрели сценки. Когда не обошли вниманием никого, учителя по очереди сказали свое веское слово и напутствие выпускникам, а потом пришла пора дарить цветы, и мы побежали на сцену. Мои одноклассники, помимо розы, вручили маленькие пакеты с подарками, и настроение учителей сразу улучшилось, улыбки стали шире.

Потом на сцене осталась Еленочка, сказала, что мы ее первый и, скорее всего, самый лучший класс, что она нас любит и гордится нами. Её слова звучали так искренне, что я устыдился своего порыва сменить классную руководительницу. К тому же у нас в классе три отличника, которым положены грамоты.

Сперва она пригласила Баранову, потом — Илью, затем — меня. Я нашел взглядом маму, она яростно хлопала, как и дед, заменяющий мне отца. Очки он снял, а пиджак — нет. Взгляд скользнул дальше, и я обомлел. Возле входа, подперев дверной косяк, стоял отец и тоже аплодировал.

Ноги аж заплелись, и я чуть со сцены не свалился. Образ отца у меня прочно ассоциируется с неприятностями. Первой проскользнула мысль, что он явился испортить нам праздник. Второй — показать, что ему не все равно, а то ж люди шептаться начнут — и все равно испортить праздник. Только когда почти дошел до своего места, подумал, что, может, все не так плохо и подло? Вдруг родитель вспомнил, в каком я классе, и тихонько пришел посмотреть на свое чадо?

А вдруг он мне вообще пригрезился? Я посмотрел туда, где он был: отец стоял все там же, вяло хлопая Гаечке, вышедшей на сцену после меня. Взглядом я нашел деда. Его очень тяготила ссора с сыном, стоит ли ему говорить, что отец здесь? Может, он скоро уйдет, и дед не увидит его? Или, наоборот, сказать, да пусть наконец поговорят и разберутся…

Нет, пусть лучше не встретятся, в адекватности родителя были огромные сомнения. Не в адекватности даже, в человечности. Еще начнет унижать деда, отчитывать, тому плохо станет — и пропал праздник.

Потому садиться на место я не стал, а направился к отцу, поглядывая на деда и маму, но они были увлечены происходящим на сцене и не следили за мной. Как назло, дед повернулся, нашел меня, я жестом показал, что скоро вернусь, и ускорил шаг.

Отец все так же вальяжно стоял, привалившись к стене. Я подошел к нему, протянул руку. Отец пожал ее, я сомкнул пальцы, уводя его к умывальникам, с глаз долой.

— Привет, па. Спасибо, что пришел, мне очень приятно.

— Так ты отличник? — удивился он.

— Да, с мамой поспорил, что получу по математике «пятерки», и вот, — я виновато улыбнулся. — Сам как?

— Нормально, работаю. У Наташи завтра выпускной? Она не хочет меня видеть, хоть ты скажи, как она закончила? Без «двоек»?

— У нее несколько четверок, — я специально сделал паузу, наблюдая за его реакцией и пытаясь понять, что же ему на самом деле нужно, и закончил: — Остальные «пятерки».

Удивление отца было искренним.

— Да? Не загуляла совсем?

— Прикинь, нет.

Огромного труда стоило сдержать злость, потому что он чуть не погубил собственную дочь, и до него ничегошеньки не доходит.

— Она меня так и не простила, — вроде даже грустно проговорил он. — Как думаешь, и не простит?

— Честно? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — А ты простишь своего отца?

Кровь прилила к его лицу, ноздри раздулись, глаза превратились в щелки, я продолжил, потому что должен был это сказать:

— Ему уже много лет. Неужели совесть мучить не будет, если… не успеешь?

— Ты не понимаешь! — прошипел он. — Не понимаешь, что сделал этот гад. Ты не вытаскивал мать из депрессии, она не умирала у тебя на руках! Если бы… то тоже никогда не простил бы.

Он сверлил меня взглядом, старался смотреть сверху вниз, но я сравнялся с ним ростом и был даже немного выше. И если он по старой памяти попытается поучить меня кулаками, то будет бит.

— Вместо тебя пришел дедушка, — сказал я, — он сидит там, в зале. И мама там же. Если хочешь, можешь поговорить с ними.

Отец сделал шаг назад, но взял себя в руки, процедил:

— Спасибо, что предупредил. Я не хочу их видеть. Я пришел к тебе и очень рад, что ты отличник. Честно, не ожидал. Поздравляю.

Он полез в барсетку и достал оттуда… Мне захотелось рассмеяться и пропеть: «Жиллетт, лучше для мужчины не-ет». Сим ритуальным предметом совершается обряд инициации, после которого я смогу называться мужчиной? Оригинально.

— Вот это подарок! Спасибо, — улыбнулся я.

— Дай грамоту посмотреть.

Отец забрал у меня грамоту, долго вертел в руках, улыбался. Неужели и правда рад за меня?

В будущем подарок-бритва станет предметом стеба: «двадцать третье февраля — праздник пенки для бритья» и всякое такое. Сейчас это был необычный и очень нужный подарок.

— Горжусь тобой, сын, — грустно улыбнулся отец. — Пошел я, чтобы не нарваться на неприятности.

— Рад был повидаться, — дежурно ответил я, и решил рискнуть: — Па, ты примешь предложение мамы и не будешь ее мучать…

Мне бы Наташкину эмпатию! Тогда точно понял бы, он и правда хотел меня увидеть или затевает что-то…

Внушение не подействовало, отец взъярился, но взял себя в руки, злобно повернулся и зашагал прочь. Внушение на него по-прежнему не действует. Интересно, какой процент людей, невосприимчивых к моему воздействию?

Опыт взрослого подсунул еще одну ущербную модель поведения отцов, потерявших семьи: они начинали конкурировать за внимание детей, баловать их, одаривать подарками, чтобы возник рефлекс: папа — праздник, мама — обязаловка и нудные уроки.

Но такое только с малышами работало. Или он думает, что и с нами получится? Никак не верилось в чистоту намерений отца.

Когда я вернулся, мама и дед меня потеряли. Увидели, успокоились, я дал им грамоту и подумал, что правильно сделал, уведя отца.

Торжественная часть закончилась, ученики разбились по классам, только Мановар пришел к нам, посмотрел с лютой завистью.

— Вы в «Лукоморье», да?

— Сперва, как и вы, на набережную на автобусе, потом — да…

И тут до меня дошло, что есть одно оплаченное место — Поповой, которая не пришла.

— Поехали с нами, — предложил я. — Одно место есть. Правда, твоему бате придется за себя заплатить пять тысяч. Но это можно решить на месте.

Егор оглянулся, вздохнул и помотал головой.

— Я бы с удовольствием, но класс жалко. И так с нами учителей не будет, только Илона Анатольевна, все в ресторан хотят.

И тут я почувствовал себя Кормом Райко. Казалось, даже пузо расти начало. Конечно «вэшкам» завидно, и они сейчас нас ненавидят пламенной ненавистью пролетариев. Им бы тоже так хотелось, но увы, всех я накормить и обогреть не смогу.

— Это правильное решение, — кивнул я Мановару. — Достойное уважения.

На этом мы распрощались. Учеников погрузили в автобус — в тот самый, на котором мы ездили в театр — и повезли дышать морским воздухом на набережную. После этого «вэшки» вернутся — как раз в столовой приготовят все к праздничному столу, а мы поедем мажорить.

Учителя поехали с нами на набережную — все, кроме Илоны Анатольевны, но не стали ходить по пятам и надзирать, пустили нас на вольный выпас, а сами засели в столовой за чаем. Родители тоже разбрелись по городу. Мама и дед должны были подъехать на машине позже, и прямо в ресторан, потому что дедов ржавый «Москвич» разрушит образ нового русского.

Одноклассники не стали разбиваться по стайкам, как обычно происходило, шли большой и шумной толпой, предвкушая праздник. Я смотрел по сторонам и вспоминал, подводил итоги, строил планы и приглядывал, чтобы Желткову не обижали, вон она какая счастливая.

Кажется, все бури миновали, остался только праздник и удовольствия. Я был уверен, что одноклассники чудить не начнут, но в родителях были сомнения. Надеюсь, все-таки милиция будет — для устрашения.