Вперед в прошлое 16

Глава 19 НКО

Гаечка была права. По недалекости своей Любка могла натворить дел, и все то, что не для огласки, при ней обсуждать нельзя. Например — план по расширению бойцовского клуба. Потому, когда тренировка закончилась, мы с Ильей решили выпроводить ее, а потом собраться заново. Уже на этом этапе я понял, что совершил ошибку, подпустив Желткову слишком близко. Но Любка выбрала такое время, что оттолкнуть ее — все равно, что лишить шанса стать полноценным членом общества.

Сразу после тренировки я подозвал Любку, Илья менторским тоном сказал:

— Люба. Теперь ты — часть нашего клана, и должна произнести клятву верности. Если нарушишь ее, будешь изгнана навеки.

Димоны за Любкиной спиной заулыбались, глядя, как Памфилов корчит рожи. Н-да, с пафосом перебор, но Любка не понимает, смотрит благоговейно.

— Повторяй за мной, — все так же назидательно говорил Илья, и его речь напоминала пародию на фильмы про тайные сообщества. — Я, Любовь Желткова, торжественно клянусь соблюдать принципы бойцовского клуба.

Желткова повторила таким серьезным голосом, что Гаечка выбежала, зажав рот рукой.

— Не пить, не курить, честно трудиться и заниматься спортом, почитать членов клуба, как свою семью, и ни в коем случае никому не рассказывать, чем мы здесь занимаемся.

Любка повторила.

— Никому не говорить о том, кто состоит в клубе. Не рассказывать о привычках, семье, планах твоих друзей.

Люба снова повторила.

Илья посчитал, что этого достаточно, и замолчал, а Памфилов не удержался от колкости:

— Теперь надо выдать удостоверение.

Кабанов покраснел, силясь не засмеяться.

Подмигнув Илье, я сказал:

— Ну все, поехал я к маме.

Все тоже засобирались, и у всех образовались дела дома. На самом деле нет, просто нужно было, чтобы Люба ушла. Если кто-то смекалистый попытается выведать у нее информацию, она все выболтает, так что лучше ей просто ничего не знать.

Только мы начали расходиться, как наверху клацнула дверь, донеслись торопливые шаги, и в зал, едва не столкнувшись с Нагой Амзатовичем, ворвался папаша Пети Райко по прозвищу Корм. Нага кивнул ему и поспешил к лестнице, а мужчина, перебирая короткими ножками, гневно сверкая очками и лысиной, устремился к сыну, который сидел на краю мата и переобувался.

В помещение непереносимо завоняло гнилью.

Увидев родителя, Петя подобрался и встал. Он полностью повторял мать, был высоким и тонким, в отличие от круглого пузатенького папаши.

— Вот ты где, — проворчал Корм, оглядел зал. — Притон, значит.

— Па, прекрати, какой притон⁈ — возмутился Петя.

— Какой-какой⁈ Вот такой! — Корм раскинул руки. — Девки, алкоголь. Так и знал, что ты куда-нибудь вляпаешься. А ну живо дыхни!

Петюня шагнул к нему и дыхнул.

— Ну? Мы тут спортом занимаемся, можешь понюхать.

Он сунул Корму под нос потную подмышку. Памфилов и Гаечка сложились от смеха.

— Совсем охамел? — проорал Корм, дал сыну затрещину… точнее, попытался, но Петя поставил блок.

— А ну быстро пошел домой! Я тебе покажу, как в притоны ходить!

— Не пойду, — выпятил грудь Петя. — Мы ничего плохого не делаем.

Корм накрутил себя до предела, злость требовала выхода, он уставился почему-то на Тимофея — видимо, потому что он самый большой, и разразился гневной тирадой:

— Был нормальный парень, а теперь что? Хамит. Грубит. Не говорит, куда уходит.

— Па, не позорь, — пробормотал Петя, краснея.

— Я тебе попозорю! Я тебе так опозорю, мало не покажется! Всем вам пусто будет! — взъярился Корм. — Устроили притон!

— Не притон, а спортзал, — сказал Петя.

— Заткнись и слушай. Быстро пошел домой! И чтобы сюда ни ногой.

В знак протеста Петя плюхнулся на маты и скрестил ноги.

— А то что?

— Закрою вашу богадельню! — брызнул слюной Корм.

Я мог бы вмешаться, но понимал, что это бесполезно. Корм уже решил, что тут притон, и убедить его невозможно. Если внушать что-то, даже если случайно получится, можно и убить его. Я не был готов взять на себя его смерть, потому молчал. По-хорошему не получится, потому что он — гнилушка, а они бесятся, если оказываются рядом со мной.

Все обалдело молчали. Не выдержала Любка, шагнула к нему и выкрикнула:

— Вы неправы! Мы ничего плохого не…

Корм замахнулся. Петя выступил вперед, заслоняя Люку, и опять выставил блок. Схватил отца за руку.

— Уходи. Мы ничего плохого не делаем.

Корм дернулся, как червяк на крючке, сдулся и прошипел, освобождая руку.

— Так, значит? Значит, так? — прошипел он, окидывая базу ненавидящим взглядом. — На отца руку поднимаешь? Если ты не прекратишь ходить в этот притон, я его закрою. Так и знайте!

— Если ты это сделаешь, то ты мне не отец, — отчеканил Петя.

— Да? Ладно. Никаких карманных расходов! Домой можешь не возвращаться! Все слышали? У меня хватит ресурса прикрыть ваш… лупанарий!

Развернувшись, он зашагал к выходу, гордо вздернув подбородок. Хлопнула входная дверь. Кабанов грязно выругался, сжав кулаки, и вызверился на Райко.

— Ты сделал нам проблемы.

— Он себе проблемы сделал, — вступился я за Петю. — Он молодец. Такое могло случиться с каждым. Сын за отца не отвечает.

— Да, — кивнул Тимофей.

Меня распирала гордость за Петю. Он нашел в себе силы отказаться от благ и дать отпор разбушевавшемуся родителю-гнилушке.

— Он может закрыть базу? — растерянно проговорила Гаечка.

— Пусть только попробует, — прошипел Петя, укладывая сменную обувь в пакет. — Не посмеет. Если он попытается, будет война. Моя — с ним.

Кабанов сказал:

— Ты извини, конечно, но он у тебя гнида…

Гаечка его перебила, ее глаза метали молнии.

— Да мы так сделаем, что никто его хлеб покупать не будет в поселке! У Пашки, вон, пекарня есть. Будет хлеб печь, а мы всем расскажем, чтобы у Корма не покупали! Козел какой, а?

— Извините, — проговорила Петя виновато, — у вас из-за меня могут быть проблемы. Если вдруг… если вдруг он пойдет на это, я перестану сюда ходить.

Илья молчал — видимо, перебирал варианты, как Корм может нам нагадить. Написать заявление, что тут притон? Заплатить ментам, чтобы они нас разогнали? Не хотелось бы, чтобы у Леонида Эдуардовича были проблемы, он ведь отвечает за подвал.

Мне же было тревожно, но радостно, потому что на наших глазах крыса и подлец стал человеком.

— Мы собирались по домам, — проговорил я. — Петя, можешь остаться здесь.

— Спасибо, — буркнул он. — Но мне лучше сейчас уйти.

Жизнь так складывается, что мы все — костяк будущей организации (если, конечно, моим смелым планам суждено воплотиться в жизнь). Нам придется обсуждать управление и многие другие вещи, не предназначенные для посторонних ушей.

Райко не присутствовал на таких собраниях, но теперь парень доказал, что ему можно доверять. Потому, когда мы в восемь вечера снова собрались, уже без Любы, я предложил, поднимая руку:

— Голосуем за то, чтобы принять Райко в клуб. Он доказал лояльность.

— Не факт, что не передумает, — не согласился Илья.

Каюк сказал:

— А давайте его примем, как это… без него. И пока ничего не скажем, посмотрим, как дальше пойдет.

Все проголосовали единогласно.

После этого Лихолетова с грустью в голосе сказала:

— Любка не приживется. С вами сложно, а ей так вдвойне.

Я заметил, что она сказала не «с нами», а «с вами» — ей тоже было тяжело, она не чувствовала себя частью целого, но честно старалась соответствовать.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Илья, усаживаясь на диван.

Рая вздохнула и почесала голову. Все непроизвольно начали чесаться.

— Ну… пока не знаю.

— Давайте обсудим, что делать дальше, — потер руки Тимофей. — Мне нужно будет дать интервью?

— Да, — сказал я, — и у нас довольно сложная задача: как выставить тебя героем и сделать так, чтобы твои показания не отличались от тех, что ты давал милиции. Нужно это хорошенько проработать, чтобы ты сам себе не навредил.

— Да понятно, — махнул рукой он, — надо придумать, как рассказать о нашей организации так, чтобы всем захотелось в нее вступить. Кстати, что вы́бегала ваша учительница? Надо знать, на что рассчитывать, а уже отсюда плясать. Ну, будет она помогать или нет.

— А на фига это вообще надо? — спросил Кабанов. — Разве нам плохо? Зачем какие-то лишние люди? Вон одна Сратосфера появилась, и уже проблемы. Райко пустили — проблем в три раза больше.

За Петю вступился Илья:

— С каждым могут случиться… проблемы. В том числе с тобой.

— Здесь чужих больше не будет, — пообещал я. — Петя заслужил, я считаю. Примем кого-то, только если появится крутой чувак, которого вы все хором позовете. А организация… в смысле зачем нам много людей… я уже много раз говорил, что талантливые ровесники вырастут талантливыми взрослыми. Адвокатами, врачами, судьями. И все они будут стараться жить по совести — разве плохо? Мы ведь сами так делаем — и получается, правда?

Если бы у друзей был опыт взрослого, они сказали бы: «Да кто им позволит? У судей и генералов свои дети есть». Но друзья восприняли мои слова на ура, с юношеским максимализмом. Ведь не просто так революции поддерживают студенты, у которых нет негативного опыта и которые уверены, что можно изменить мир к лучшему. А потом революция пожирает своих детей и самых преданных адептов, и к власти приходят серые, черные или коричневые.

— Так что с интервью? — направил нас в правильное русло Тимофей. — Когда? И что можно говорить?

— Надо сгонять к Илоне Анатольевне, удостовериться, что она нас поддержит, — сказал я, — и уже исходя из этого разрабатывать план. Саша, когда они хотят Тимофея?

Гаечка пожала плечами.

— Да хоть сейчас. Лучше не затягивать.

— Значит, к Илоне? — спросил Памфилов. — Полным составом, или посылаем парламентеров?

Илья посмотрел на часы.

— Начало девятого, уже поздно. У нее же семья. Давайте мы с Пашей сходим, а вы нас тут подождете?

— Чего это? — возмутился Памфилов, которого одолевала жажда деятельности.

Пришлось объяснять:

— Потому что у нее семья, муж, дети. Она не может посвящать нам все свое время. Представь, смотрит она с мужем телевизор, и тут вваливается толпа старшеклассников — кому это понравится?

— Тогда давайте скорее туда и назад, — предложила Лихолетова. — А мы подождем. Пойдут Паша, Илья, Саша как ответственная за журналистов.

Возвращались мы в полдесятого и несли в массы новые термины, понятия, а главное — надежду. Я подозревал, что Илона воспылает желанием изменить мир к лучшему, но недооценил ее рвение. Она все узнала, оббежала сотни инстанций, и в итоге пришла к тому, что у нас будет некоммерческая организация, кратко — НКО, а если точнее — общественное движение, направленное на личностный рост и достижение результатов в профессиональной деятельности мирными способами.

В общем, ерундовина, которая ни на что серьезное не претендует, в политике не участвует, а помогает одиноким и потерянным обрести себя.

Если (или когда) о нас заговорят, какой-нибудь зажравшийся дядя наверняка начнет копать, чтобы понять, кто же за нами стоит, какой олигарх пытается продвигать свои интересы под столь благовидным предлогом… Хотелось бы мне посмотреть на его лицо.

Главное — успеть заявить о себе до того, как люди глобально разочаруются во всех обещаниях и лозунгах и уверуют в то, что перемены могут быть только к худшему, просто одна преступная группировка, сытая и зажравшаяся, сменится другой, голодной и борзой.

Если все получится, нас попытаются задавить в зародыше. Соратники продадутся и станут врагами — именно так случилось у хорошего знакомого. Он создал общественное движение регионального масштаба, вывез на харизме. Как это логично предположить, их попытались задействовать в предвыборной гонке, предложив хорошие деньги. Соучредители продались, приятель опустил руки. Общественное движение осталось только в памяти активистов.

Мне все это предстоит. Готовься, Пашка!

От Илоны на базу было семь минут хода, пока шли, Илья сказал:

— Лагерь.

— Что — лагерь? — не понял я, Гаечка тоже покосилась с недоумением.

Илья помолчал немного, формулируя мысль, и выдал:

— Если мы хотим, чтобы наша философия распространилась, нам нужны люди в столице, так? Так. И вот столица приехала к нам. Пусть это только один район, но дело за малым. Что, если рассказать о нас в лагере? Ну, не знаю. Поговорить с дрэком, чтобы посадил их перед телевизором и показал интервью Тимофея.

Я понял его мысль.

— А потом бросим клич, что ищем единомышленников? Спорт, учеба и все такое?

— Ну да. И показательное выступление, где мы покажем бой. Точнее, Тим покажет, и все офигеют, а ты выступишь, расскажешь, что надо жить правильно и всякое такое.

Я задумался, и остро захотелось остановить время в этом моменте, когда еще ничего не сделано, жизнь светла и относительно беззаботна. Но мне дали понять, что нужно двигать время на таймере, а для этого имеющихся сил и средств недостаточно, нужно ступить за предел.

Мысли Ильи подхватила Гаечка:

— Кто хочет, можно было бы подработать… скажем, вожатым у мелкоты.

Дальше я додумал сам: идея-то хорошая! Общайся с детьми, перетаскивай их на светлую сторону — главное, завоевать авторитет. У каждой ячейки будет свой куратор. Гаечка могла бы помогать девчонкам расти над собой. Любку приставить к самым маленьким… Точнее, нет. Кто-то будет общаться с малышами, а Любка — помогать ему.

Так, стоп. Это все вилами по воде писано. Сперва нужно поговорить с директором. Илона пообещала его подготовить, а мне остается предложить собрать лагерь и усадить перед телевизором… проектором или что есть в школе. Если ничего нет, можно где-то взять телик в аренду, и пусть проникнутся.

— Я мог бы поработать вожатым у мелкоты, — вызвался Илья.

Еще не будучи вовлеченным, он готов был работать на будущее, чтобы время на таймере сдвинулось. Я скрипнул зубами, потому что ну несправедливо же! Я вписал бесталанную Желткову в список и вручил ей подарок, а Илью, который готов работать, вписать не позволили.

— Было бы круто, — сказал я. — Скорее бы Лехи приезжали. Те, о которых я рассказывал. Им наша идея точно понравится.

Открытым остается вопрос, можно ли в современном мире протащить в масс-медиа идею на голом энтузиазме? Можно ли зажечь умы? Выстоим ли мы против давления?

Если бы не мои способности, которые развиваются, ответ однозначен: нет. Но кто знает, на что я буду способен через год? А через два? Раньше точно заявить о себе получится разве что на уровне района.

Когда мы пришли на базу, наши расселись по местам и раскрыли рты. Говорил в основном я, Илья перехватывал, Гаечка с удовольствием делегировала полномочия.

Когда мы закончили, Памфилов спросил:

— То есть, чтобы оформить общественную организацию, хоть она и не будет зарабатывать, нужно пройти все круги бюрократического ада?

Я кивнул.

— Да, и это займет недели, если не месяцы. Но поскольку время веселое и никому ни до кого нет дела, то прямо сейчас можно считать, что наша организация уже существует — это сама Илона предложила.

Тимофей кивнул.

— Ага. Значит, вы пришли к тому, что ваш директор соберет московский лагерь под телевизором, когда меня будут показывать? Они посмотрят, а потом выйду я и расскажу, что у нас тренировки, мы друг другу помогаем и дальше в том же духе? И что они могут с нами дружить, если хотят?

— Типа того, — кивнула Гаечка.

— Я заплачу Наге Азматовичу… то есть Амзановичу, чтобы он проводил дополнительные тренировки.

Алиса сморщила нос и выдала:

— Да, лучше он, Антон резкий, как понос.

Илья проговорил без особой радости:

— А я буду у них вожатым, у какого-то отряда, если дрэк согласится, конечно.

— Ой, да куда он денется, — громогласно заявила Лихолетова.

— Так а с текстом что? — растерянно спросил Тимофей. — Как оно вообще будет выглядеть, мое интервью?

Потерев лоб, я сказал больше для Гаечки:

— В идеале и статья, и телепередача должна начинаться с рассказа о том, как важно оставаться людьми и помогать друг другу. Потом — история Тимофея.

Гаечка помотала головой.

— Нет, мне говорили, что так нельзя. Это в книгах нормально, а в газетах сперва сенсация, потом суть.

Тимофей предложил:

— Толстый мальчик предотвращает преступление.

Гаечка радостно подпрыгнула:

— Вот оно: «Толстяк-десятиклассник против рецидивистов».

— Жиртрест против мафии, — пошутил Памфилов. — Толстяк-оборотень. Новая жизнь толстяка. От лоха к вершинам…

— Ден, тебя несет, — осадила его Лихолетова.

Я посоветовал Гаечке:

— Саша, выясни у своих, как лучше подать материал, уточни по датам. Тимофей прав, он описал, как должно быть в идеале, как получится — пока непонятно. Чтобы более-менее прояснилось, мне нужно поговорить с директором. И вообще, пока одни белые пятна, надеюсь, завтра-послезавтра появится ясность, и мы все вместе устроим мозгоштурм, как поэффективнее подать информацию. Саша, — я посмотрел на Гаечку в упор, она аж смутилась. — Очень рад, что ты с нами, ты нам очень нужна. Спасибо тебе за мудрость.

Глаза девушки распахнулись, она приоткрыла рот и начала покрываться красными пятнами, пока они не слились в темно-красный румянец. И руки, и лицо, и даже уши у нее покраснели. Но было видно, что она не ожидала, и ей чертовски приятно, что ее талант высоко ценят.

Мечты о гостинице и песчаном пляже разбавились мыслями о московских ребятах, которых нужно обратить, так сказать, в свою веру. Это капля в море, но все начинали с малого.

«Господи, куда ты лезешь?» — проскрежетал противный голос того, кому определяют место на левом плече.

Разве есть более действенный способ сдвинуть время на таймере?

Вспомнилось письмо с приглашением в физмат класс. Нет, никуда я не пойду, это решено.

Буду гнуть свою линию. Даже если не получится идеально все организовать и продвинуть тему с преобразившимся толстяком, я уверен, что двигаюсь в правильном направлении, и надо продолжать.

Вторая смена ехала к нам двумя волнами: первая волна, младшая и средняя школа, должна была прибыть сегодня, первого июля утром, на дополнительном поезде, минуя Украину. Он шел почти двое суток, зато пассажиры избегали вымогательств пограничников. А поскольку толпа детей ехала без родителей, к сопровождающим могли придраться и даже всех высадить.

Вторая волна должна была прибыть второго июля, завтра, и в ее составе ехал Чума, которого тетка все-таки отпустила. Жутко интересно было посмотреть, что из него выросло, мы больше полугода не виделись, только по телефону разговаривали. Иллюзий, что он превратился в подобие Тимофея, я не питал, но надеялся, что стал похож на нормального человека.

Игорь-боксер тоже хотел, но отец увез его за границу, кажется, в Болгарию, так что все мои приятели будут в августе: и Лекс-Крепыш, и Алекс-Мажор, длинный и прыщавый Олег, сын мента, и маленький Егор-азиат, я так и не понял, кто он по национальности.

Еще сегодня должен приехать директор московской школы, отец Лекса, Валентин Николаевич Поддубный и, чтобы нашему плану по расширению ничего не мешало, следовало заручиться его поддержкой. Надеюсь, Лекс рассказывал обо мне, а сегодня еще и Илона Анатольевна слово замолвит. Ну а что, спортивные секции всегда есть в летних лагерях, почему бы не занять детей чем-то полезным?

Сегодня отца Лекса я трогать не стал, пусть в себя придет после длительной поездки, завтра с утра загляну в лагерь, меня ему представит Илона, а после я повидаю Чумакова.

Как говорится, без приключений жизнь скучна. Да и вообще нет ее без развития — как этого многие не понимают? Жизненный путь — наклонная плоскость, причем весьма скользкая. Идти наверх всегда тяжело, потому что в горку, но как только остановился, начинаешь сползать.