Вперед в прошлое 16

Глава 2 Ярмарка тщеславия

Да, деньги у меня были, и немало, но я терпеть не мог бездумные траты, потому решил не раскошеливаться на пиджак, в который не влезу уже на следующий год, а взять его в аренду на сутки, раз уж Еленочка так настаивает на парадно-выходной форме на выпускном.

Стоила аренда костюма пять тысяч плюс залог. В прошлой жизни этим летом я решил взяться за ум, начал худеть, качаться, бегать и преуспел в этом, а также за лето вырос на пять сантиметров и здорово раздался в плечах, стал бриться регулярно, а не от случая к случаю. Впрочем, я и так регулярно бреюсь.

В полдень, за шесть часов до начала выпускного, мы всей бандой нагрянули в магазин при ателье, где сдавались в аренду костюмы, вечерние и свадебные платья. Хотели взять одинаковые пиджаки, но не одни мы оказались такими умными, ассортимент поубавился, и пришлось выбирать даже не то, что приглянулось, а то, что есть. Мне достался белый костюм с черной рубахой, Илья выбрал черный атласный, с белым пластмассовым тюльпаном в петлице. Димоны — бежевые, Памфилов предпочел малиновый пиджак, просто вцепился в него, хоть он был на несколько размеров велик. Кабанов обошелся обычным черным костюмом. Рамиля с нами не было, ему костюм должен был одолжить отец.

Мановар выбрал темно-серый костюм. Торжественная часть выпускного «вэшек» пройдет вместе с нами в столовой, потом мы уедем, а Мановар останется со своими.

Поскольку платья тут были в основном свадебные, Гаечка выбрала бежевое по фигуре, расширяющееся только от колен к полу, как лилия.

Среди вещей был не только малиновый пиджак, но и леопардовое платье в обтяжку на женщину в теле, оно приглянулось Лихолетовой. И как она затесалась в нашу компанию? Вообще другого типа личность, и интересы, и музыка у нее другая, Подберезная ее привела, и Рая прижилась, хотя не должна была. Может, потому что она — хороший человек?

Ателье находилось возле моего дома, остальным пришлось возвращаться в Николаевку. Наташка куда-то подевалась, Боря ушел к кондитерской торговать картинами и постерами, и я остался дома один дожидаться деда, который обещал забрать маму, меня и ехать в школу.

Насколько знаю, из нашего класса уходят только Плям и Желткова. Карась уперся всеми плавниками, чтобы остаться, и делает успехи, Заславский тоже. Попову, возможно, выживут. Не исключено, что Желткова передумает, но тогда тянуть ее нет смысла. Короче говоря, наш класс идет в одиннадцатый почти полным составом, а значит, не видать нам Илоны Анатольевны. После моего предложения стать нашей классной она ничего не ответила, и сегодня надо ей напомнить и «вэшек» подговорить, чтобы упрашивали ее, на жалость давили.

Илона Анатольевна не просто нужна мне или нам — она мирозданию необходима! С ней такие дела можно проворачивать, что ух! Сразу плюс пять-десять лет!

Подойду к директору, попробую его уболтать. Хотя он, наверное, забудет этот разговор, у него лагерь и связанные с ним заботы…

Размышления прервал телефонный звонок, причем межгород. Кто это может быть?

— Привет! — воскликнули мужским энергичным голосом. — Это Тим! Я последний экзамен сдал, ты меня приглашал в школьный лагерь — это в силе еще?

— Не узнал тебя, — признался я. — Конечно в силе. Как ты хочешь, в школьном лагере с москвичами-ровесниками, подрабатывать пионервожатым у младших детей или — с нами тусоваться?

— С вами! — без раздумий выпалил Тим, смолк и добавил: — Но еще лучше, если на даче.

— Ты не обижайся, я туда поселил беженку из Таджикистана, которая усыновила трех сирот. Я их потом в дом переселю, но там еще жить нельзя.

— Значит, с тобой. Но я туда схожу, ладно? Ну, на дачу. Ежи под шелковицу приходят?

— Вот и спросишь у сирот, и покормишь ежей. Шелковица ураган пережила, не упала.

— Отлично. Как решу ехать, я тебя наберу…

— Обязательно, потому что мы теперь в центре живем: я, Боря, Наташа.

— Да, ты писал. А родители? — в голосе Тима проскользнуло беспокойство.

— Все с ними нормально, мы просто отделились. Звони обязательно, договорились? Адрес запиши уже сейчас.

— У меня есть! Ты же говорил, да и письма на новый адрес приходят.

— Отлично.

— А… Наташа? — поинтересовался Тимофей.

— Наташа в среду уезжает в Москву, — сказал я. — Поступает в ГИТИС.

Еще один влюбленный. Все-таки Наташка наша — роковая женщина. Последнюю фразу Тим никак не прокомментировал, правда, голос его погрустнел:

— Ладно, перед моим выездом созвонимся.

Ближе к вечеру позвонил Чума, тоже выразил желание приехать. Селить к себе бывшего неадеквата не было никакого желания, пусть с москвичами тусуется, а не приживется — пусть на стройке помогает, там вполне можно жить: вода есть, Сергей сделал летний душ, кабель брошен, на голову не капает. Там все его друзья трудятся, вместе им должно быть интересно.

Еще в лагерь рвался Игорь-боксер, он сдал экзамены и должен приехать в составе второй смены.

В шесть я уже оделся и ждал деда.

Накануне мы скинулись всем классом на подарки учителям — кто сколько мог, получилось пятьдесят тысяч — в основном усилиями Заячковской, Райко и моими. На эти деньги я заказал деду блок шоколада, канцелярию, мелочевку типа красивых ручек и блок растворимого пакетированного кофе — каждому учителю получится по десять пакетиков, плюс новомодный пакетированный чай. Подорожав, заварной кофе стоил почти двадцать тысяч, я думал купить его классной, но после инцидента с Поповой решил, что обойдется.

Все должно лежать у деда в машине, рассортированное по красивым пакетам с изображением девушки. По меркам будущего это не подарки — пыль, сейчас же даже сам пакет представляет ценность, его будут беречь, если испачкается — стирать и носить, пока он не порвется.

Когда в дверь позвонили, я был готов, надел костюм и галстук — спасибо памяти взрослого, сам возился бы полгода — и встречал старшее поколение при полном параде.

Ко мне поднялся дед, деланно смахнул пот со лба.

— Ну ты и забрался! Поехали, мама ждет в машине. Подарки там же.

Прихватив взятый в аренду Борин «Полароид», который он купил на поддельные акции «МММ», я сбежал по лестнице вслед за дедом.

Лихолетова на подарки не скидывалась, она принесла розы, каждому — по огромной розовой розе на длинном стебле. Правда, только что срезанные молодые побеги загрустили, и цветы наклонили бы головы, если бы не целлофан.

Возле школы собралось огромное количество машин — не как на вечер встречи выпускников, когда каждый норовит блеснуть достижениями, но гораздо больше, чем в обычный день.

Рая ждала при входе в школу — с «одуванчиком» на голове, размалеванная, в леопардовом платье. Рядом были ее отец и мать — оба невысокие, не круглые даже — квадратненькие, яркие и вычурные. Отец прилепил длинную прядь на залысину, но он был ниже моей мамы, и все замечали его плешь, а вырядился в… смокинг! И бабочку нацепил. Мать была постаревшей копией Раи, только дочь не позволяла себе столь откровенные декольте, демонстрирующие спелые дыни.

Судя по тому, что цветов у Раи был огромный букет, наши еще не приехали. Я забрал свой цветок, протянул Рае пакет с подарком и посмотрел на маму, которая остановилась чуть в стороне, чета Лихолетовых спикировала к ней, поглядывая на деда в малиновом пиджаке с уважением и восторгом. На маме было скромное зеленое платье и бусы под цвет, она красилась в темно-рыжий, и ей это неимоверно шло. Если оценивать ее взглядом взрослого — совсем молоденькая, больше тридцати трех ни за что не дашь.

Из столовой, с заднего входа, вывели лагерь, построили и, чтобы дети нам не мешали, повели их на море купаться. Дети тянули шеи, глядели на нас с любопытством. Скоро они поедут домой, уступив место следующей смене.

Я остался с Раей поджидать наших. Некоторых родителей я видел впервые на том самом классном часе, где мы обсуждали выпускной, теперь интересно было посмотреть, как они преобразятся. Вот идет Кабанов с мамой в вечернем бордовом платье. Издали посмотришь — высокая, тонкая, ну точно модель. Но когда она подошла поближе, стали видны морщины, круги под глазами — она тяжело пережила смерть мужа, постарела и, казалось, сравнялась возрастом с бодрой бабушкой Пляма.

За ними — два семейства Ани и Тани из «В» класса. Дальше — Каретниковы. И Леонид Эдуардович, и тетя Лора одеты просто и со вкусом.

Дальше — Гаечка с изможденной худой матерью, почерневшей от тяжелой работы.

Заславский шел один — гордо вскинув солидного размера нос, одетый в белую рубашку и черные брюки, смуглый, с выбеленными солнцем волосами. Его мать пьет, он ее стесняется, потому на выпускной не позвал.

Вдалеке замаячила толпа из Верхней Николаевки. Но раньше них явились хлебные магнаты Райко, они приехали на своей иномарке, хотя идти им было от силы пятьсот метров. Папаша Райко по прозвищу Корм — в сизом пиджаке с отливом, мать — в блестящем золотистом платье, вся в золоте и побрякушках, с гигантским букетом — ну просто ярмарка тщеславия. Не идут, а плывут, свысока на всех поглядывают. Петя подошел к нам, его родители не стали с плебеями ручкаться, гнилой папаша только нанес визит вежливости моему деду и пожал его руку с неким даже подобострастием.

По правде говоря, дед был местной достопримечательностью. Все косились на него, шептались. Или мне показалось, или учителя специально выбегали из столовой, чтобы взглянуть на московского богатея.

Наши девчонки собрались в стайку, рассматривали и обсуждали прибывающих.

Мамаша Пети демонстративно достала видеокамеру из объемной сумки, но никого не снимала, рисовалась, типа посмотрите, что у меня есть! Свысока чета Райко на всех смотрела, пока не пожаловали двухметровые родители Барановой. Вскоре во дворе собралась наряженная пестрая толпа. Девушки в разноцветных платьях, похожие на цветы, юноши при костюмах.

А вон и Мановар плетется, он единственный пришел без матери, с отцом — молодым лохматым стилягой в зеленом пиджаке и расклешенных джинсах. Необходимость выглядеть, как все, Егора демотивировала.

Пока учителя лихорадочно наводили порядок, школа была закрыта.

Даже Фадеева пришла с родителями. Жили они в конце улицы, отец, седобородый высокий художник, мать — полная творческая женщина в очках с толстыми линзами. Они были настолько творческими, что совершенно не занимались детьми. Старший сын сидел за гоп-стоп, еще две девочки подрастали, чтобы пойти по стопам Юльки.

Даже эти оторванные от реальности люди косились на деда, который изображал нового русского: не снимал малиновый пиджак, хотя было жарко, и очки, как у терминатора. Он не выпендривался, как Райко или увешанная золотом мама Заячковской, его происходящее веселило, словно он попал на карнавал.

Пока ждали, когда нас впустят, я крутился вокруг и фотографировал. Такие снимки, сделанные исподтишка — самые ценные. Вот Белинская хохочет, запрокинув голову, вот Лихолетова что-то доказывает пучеглазому Карасю, тыча розой ему в лицо. Но самое интересное — то, что происходит на заднем плане: Димоны куда-то идут, причем так, что кажется, они исполняют «лунную дорожку». Чуть дальше Райко задрали носы. И мать Пети, и отец — круглые, сытые, розовые. Вспомнилась песня Олега Медведева: «Яхта, конечно, плюс, минус — свинья рождается старой. Мечты у нее свиные, вся пошлая жизнь ее — попсня». Как же здорово, что Петюня избавился от гнили, теперь у него есть и другие мечты, не только свиные! Он видит в окружающих людей, а не расходный материал или бесполезных презренных нищебродов.

Внимание привлекла одинокая коротко стриженная брюнетка в смутно знакомом легком платье. Сперва я мысленно перебрал девчонок-«вэшек»: не было там таких. Чья-то сестра принесла что-то забытое?

— Это кто? — спросил я у Ильи.

Он заозирался.

— Где?

— А вон, — я указал направление взглядом.

Илья пожал плечами. Девушка была без родителей и направлялась она к нам. Памфилов аж возбудился, засуетился, пригладил волосы и выгнул грудь, накинул малиновый пиджак. Карась отвесил губу и прищурился.

— Привет, — сказала девушка знакомым голосом и улыбнулась.

Где я ее раньше видел… и голос… слышал этот голос совсем недавно, буквально вчера!

— Сратосфера! — восторженно воскликнул Памфилов, но получил от меня легкий тычок в бок и замолчал.

— Люба? — вытаращила глаза Гаечка.

Желткова смущенно опустила глаза, ссутулилась, и вот теперь ее узнали все, и внимание одноклассников обрушилось на нее волной.

Одноклассницы обступили Любку, которая краснела, бледнела и не знала, как себя вести.

— Какая ты краси-ивая! — воскликнула Заячковская и потянула Любку за волосы. — Это не парик? Вот это да!

— Чтобы так и стриглась, — наставляла ее Семеняк. — Ты видела себя? Куколка же ведь.

Я сработал папарацци и запечатлел исторический момент. Только бы Карась или Баранова не испортили Любке праздник! Вон, как она радуется, будто Золушка на балу! И еще фотография, и еще одна. Как жаль, что я не эмпат, так хотелось бы почувствовать Любкин неподдельный восторг!

Какая Наташка все-таки молодец!