Вперед в прошлое 16

Глава 13 Не Гудвин

Уходили мы от Илоны Анатольевны довольные друг другом, но утомленные мозговым штурмом. Она загорелась моей идеей и согласилась в ближайшее время узнать, сложно ли оформить некоммерческую общественную организацию и что для этого нужно.

Тимофей сиял так, словно он — бриллиант, и его только что огранили.

Илья мечтал, как можно размахнуться.

Димоны — что можно подружиться с москвичами и съездить в Москву, посмотреть на Красную площадь.

Гаечка забыла свои обиды и била копытом, желая поскорее уединиться и начать писать статью. Нужно сфотографировать Тима хотя бы на «Полароид» — не одного, со спасенными детьми. Осталось правильно разнести все по времени: сперва общественная организация, потом статья. Поскольку бюрократия вездесуща и неистребима, наверное, придется заявлять о себе до легализации.

Всех впечатлили и окрылили возможности расширения, к тому же не надо тащить на базу непроверенных людей, они будут отдельно, но под надзором.

Только Любка не понимала, насколько важное событие только что случилось. Пока шло обсуждение, зевать она стеснялась, зато теперь дала волю этому желанию.

— Пойдем на море? — предложил Кабанов, взъерошил волосы и махнул на синюю гладь, до которой было сто метров. — А то у меня мозг кипит!

— Кипит мой разум возбужденный! Ой, возмущенный, — пропел Памфилов.

— А почему бы и нет! — улыбнулся Памфилов. — Идем!

Любка как-то странно задергалась, шумно сглотнула, забежала вперед, преграждая нам дорогу. Вытянувшись по струнке, она заговорила:

— Паша… Илья… Рая… Пожалуйста! — Она сложила ладони на груди лодочкой. — Возьмите меня в вашу компанию! Я не буду мешать, клянусь! С вами так здорово, я сделаю все, что вы скажете! Вообще все.

Вот так неприкаянные души и попадают в сети дурных компаний. У Любки нет друзей, семья только номинально, кто по головке погладил, того она навеки, а погладил-то я. Другие на нашем месте или обсмеяли бы ее, или сделали бы шестеркой, держали бы при себе, чтобы за сигаретами гонять.

Так жалко стало ее, дуреху. Для нее же, как для Тима, это событие жизненно важное. С одной стороны, жутко не хочется отбиваться от ее неумелых натисков, она ж меня задолбает! С другой — получается фарисейство, что мы лишаем ее шанса. Ну а вдруг случится чудо? Она ведь и правда пропадет, если ей не помочь.

Все ошарашенно молчали. Желткову никто не любил. Прилипчивая, услужливая, недалекая, она обещала создать нам много сложностей. Но ведь и Тимофей был ровно таким же отсталым! Правда, с мозгами у него все хорошо, здесь же — состояние, пограничное с умственной отсталостью…

Думал я всего ничего, секунд двадцать, но за это время на лице Любки надежда сменилась такой обреченностью, что я сказал:

— Люба, прежде чем начнется голосование, я должен тебя предупредить, что мы не просто тусуемся — мы много и тяжело работаем. Занятие единоборствами входит в обязательную программу. Тебе будет очень тяжело, нужно будет стараться и посещать все наши мероприятия. К тому же мы учим английский, читаем, а не просто гуляем и купаемся, как тебе могло бы показаться.

Она улыбнулась от уха до уха, ее глаза заблестели:

— Я буду работать! Хочу быть такой же, как вы!

— Придется нас слушаться, — с нажимом сказала Лихолетова. — Если сказано, что встречаемся вечером, значит, вечером. А еще мы будем учить тебя себя вести.

— Я умею себя вести, — с обидой в голосе огрызнулась Любка.

— Не спорь, — примирительно улыбнулся Тимофей. — Меня тоже учили, и это было обидно, зато помогло. Потом я вставал перед зеркалом и повторял.

Пожалуй, Лихолетова одна радовалась возможности перераспределить ответственность за воспитание Любки.

Гаечка слушала меня молча, прикусив губу и скрестив руки на груди — злилась. Я продолжал:

— Если ты не потянешь нагрузку, мы переведем тебя в другую группу, где ребята послабее. Без обид?

— Я справлюсь! Клянусь!

Может, и справится. Райко же потянул. Лихолетова потянула. Люба вроде крепкая. Наконец я принял решение и поднял руку.

— Давайте дадим Любе шанс. Я за.

— Тебе Подберезной мало? — воскликнула Гаечка. — Хреновая, распаскуднейшая идея! Я против. Категорически против.

Алиса кивнула, что и она против.

Илья поднял руку, поглядывая на Яна:

— За.

Ян кивнул и радостно поднял руку, как и Лихолетова.

— Нас уже четверо! — радостно провозгласила Рая.

— А мне можно голосовать? — растерянно спросил Тимофей, косящийся на Любу. — Я всегда за!

— Пять! — посчитала его Лихолетова.

Света подбежала ко мне и воскликнула:

— И мы за Любу! Мы, как Паша!

Утром она чуть не погибла, приезжала милиция, весь двор в крови того ворюги, а ведет себя так, будто и не было ничего.

— Света, твой голос, как и Ванин, не считается, — объяснил я. — Это только для старших.

— Ну и ладно, — вздохнула она, я перевел взгляд на Кабанова.

Санек пожал плечами.

— А я че, мне по фиг. Если Сратосфера не…

— Больше никаких оскорблений! — отрезал Илья.

— Ладно. Если она не будет меня доставать, пусть остается.

Гаечка топнула, подошла к нему и заглянула в лицо.

— Саша, он проголосовал, — отрезал Илья раздраженно. — Воздержался. Пока пятеро против двоих.

— Против! — припечатал Минаев, который всегда пытался держаться в тени, и я понимал почему.

Впервые Гаечка посмотрела на него с восторгом и благодарностью, Димон аж улыбки не сдержал и дернул за руку Чабанова. Тот потер переносицу, посмотрел на друга, на Любку, на меня, и выдал:

— Мне все равно. Воздержался.

Памфилов сказал:

— Пусть остается, чтобы не мне одному клоуном быть. Ей даже стараться не надо. — Он театральным жестом похлопал себя по губам. — Ой, пардоньте! Больше не буду.

Рая посмотрела на Желткову и только открыла рот, чтобы произнести приветственную речь, как Гаечка топнула и воскликнула:

— Вы не поняли? Я категорически против! Ка-те-го-ри-чес-ки!

Она подошла к Желтковой и прошипела:

— Неужели не понятно, что ты тут лишняя? Тебя тут жалеют, как блохастую дворнягу…

— Саша, прекрати! — крикнул я.

Ясно было, что Саша против Любки, но чтобы настолько… Она развернулась ко мне, в ее глазах блестели слезы, нос покраснел.

— Зачем ты это делаешь? Так хорошо все было, тепло и уютно. Друзья. Равные. Интересные. Зачем все разрушать и тащить в клуб тех, кому тут не место? — Гаечка указала на обалдевшую Любку. — Ей толку будет ноль, а мы превратим наше… единство в… фигню какую-то!

Алиса стояла рядом и кивала, стараясь не смотреть на Гаечку. Тимофей, судьба которого похожа на Любкину, агрессивно принял ее сторону:

— Чего ты такая злая? — искренне удивился он. — Хорошая же девочка.

Гаечка направила агрессию на него:

— Может, и хорошая, но тупая! — И постучала себя по лбу. — Она нас сдаст, все выложит, не понимая, что сделала! Таких нельзя близко подпускать! Как только она появится, — все, был закрытый клуб, стал открытый!

Она говорила о Любе так, словно той не было рядом, и я понял, что Саша вообще ее человеком не считает, как и многие другие. Любе придется очень постараться, чтобы изменить мнение о себе, и я сомневался, что у нее получится. А еще я недооценил Гаечкину нелюбовь к ней.

— Был элитный клуб, станет кошкин дом, блин!

— Решение уже принято, — сказал Илья. — Мы взяли Любу на испытательный срок. Испытательный срок — месяц.

Гаечка смотрела на него, вздернув подбородок. Только теперь стало ясно, что им с Любкой не ужиться в одном помещении, уж очень Саша упрямая. Точнее, Любка бы стерпела косые взгляды, постоянные насмешки, но Гаечка с Желтковой мириться не собиралась. Отчасти я ее понимаю, потому что прошлый я поступил бы так же, если бы в компанию кто-то притащил того, кого я ненавижу, например, Баранову. Но Баранова — не Любка, Желткова безобидная, уверен, что вреда от нее не будет, а если будет, то только мне.

— Принято? Ну ладно, я подожду месяц. — Гаечка повернула голову ко мне. — Когда Алтанбаев тренируется? Буду к ним ходить.

Типично женская выходка: «Пройдет время, и вы поймете, какой бриллиант потеряли, когда притащили этот кусок гранита». Гаечка продолжила:

— И статью пусть вам Желткова пишет.

Развернувшись, она зашагала прочь. Остановившись, требовательно посмотрела на Алису. Вот кому действительно сложно выбрать между единственной подругой и компанией, где ее принимали как родную. Сделав шаг к Гаечке, она зверем посмотрела на Любку и сказала:

— Нормальный бы человек ушел, потому что из-за тебя компания разваливается.

— Это только начало, — предупредила Гаечка.

Я думал, Алиса тоже уйдет, но она осталась и проговорила Любке:

— А вот не дождешься! — И повернулась к ней спиной.

Гаечка совсем на нее не обиделась, видимо, посчитала, что информатор ей пригодится. Зато неожиданно с ней пошел Димон Минаев — посчитал, что это его звездный час. Н-да, так поступить — все равно что в любви признаться. Хорошо, что с нами нет Рамиля, он бы поддержал Алису. Каюк проголосовал бы так же, как я. Так что результат честный, большинство за Любку.

Провожая Гаечку взглядом, Любка торжественно улыбалась. Она одержала победу, возможно — первую в своей жизни. Так уж человек устроен: он готов оправдать что угодно, да хоть войну, если ему при этом хорошо. Любка совершенно не думала, что из-за нее команда лишилась человека, который с нами с самого начала, без которого компания потеряет огромную и очень важную часть.

Интересно, поддержал бы такое мое решение дед?

Трудно сказать, Тимофей был его ставленником, дед принял решение и уехал, я же сильно усложнил себе жизнь, потому что ясно: Любка тут из-за меня, возможно, она не понимает, что все испытания, которые предстоят пройти, нужны ей прежде всего, и воспоследуют обязательства.

В общем, настроение было испорчено. Нужно привыкать, потому что такая возня всегда будет в коллективах. Хорошо хоть крысы у нас нет. Пора создавать другие ячейки для людей попроще. Гаечка вызвалась взять на себя медийную часть и, презрев социофобию, стать куратором сообщества девочек. Похоже, она провалила собеседование на эту должность.

В то, что Гаечка ушла навсегда, я не верил. Обязательно поговорю с ней с глазу на глаз, когда она остынет. Надо было — раньше, но что теперь сделаешь. В конце концов, если Любка не приживется или не потянет нагрузку, можно ее перевести в другую ячейку.

Лихолетова уже не радовалась, потому что понимала последствия. Зато Тимофей, лучезарно улыбаясь, подошел к Любке и протянул ей руку.

— Поздравляю, Люба, добро пожаловать в клуб!

Она радостно потрясла его руку и сказала:

— Спасибо! А как тебя зовут?

Памфилов закашлялся, аж пополам сложился. Распрямившись, воскликнул:

— Та-дам! Его имя звучало раз тридцать.

Любка захлопала глазами. Вряд ли она не запомнила редкое имя, скорее всего, просто не слушала, о чем мы говорили у Илоны Анатольевны — зачем ей лишняя информация?

— У этого компьютера маленькая оперативная память, — прокомментировал Ян.

Его мало кто понял, в том числе — Желткова, о которой шла речь.

Люба заулыбалась, приложила руки к груди и заговорила, закатывая глаза и надувая пузырек слюны в углу рта:

— Спасибо! Я такая радая! Я все сделаю, что вы скажете!

— Никогда так не говори, — принялась ее воспитывать Лихолетова.

— А че я? — удивилась Любка. — Я радая. Че мне?

К ней подошел Памфилов, протянул руку и велел:

— Целуй, тварь дрожащая! — Он встретился глазами со взглядом недоумевающей Желтковой, тряхнул рукой. — Целуй, ну, че жмешься⁈

Вскинув брови, Любка посмотрела на меня, ища защиту. Вспомнилось, как мы гоняли Тимофея, и я сказал:

— Минуту назад ты пообещала, что сделаешь, что угодно, так? Это значит, что ты подписалась и на то, чтобы целовать нам руки. Денис безобидную вещь попросил. А мог бы попросить денег или чего похуже. Если бы это была другая компания, и ты отказалась целовать его руку, тебя бы с позором выгнали. А так ты запомнишь, что нужно следить за своим языком и не обещать того, чего не выполнишь. Запомнила?

Губы Любки задрожали, и Тимофей поспешил ее утешить:

— Не расстраивайся! Меня так же учили. Было обидно.

Они пошли плечом к плечу, Тимофей рассказывал, каким был уродцем, причем не как о себе, как о каком-то незнакомом парне, которого он не очень уважал. Так же и я не уважал того себя, который был чуть более года назад.

На них с сожалением смотрела Алиса, вздохнула и перевела на меня взгляд.

— Ничего она не поняла, ей нечем.

— Так что, на море? — повторил предложение Кабанов, но уже без былого энтузиазма.

— Мне надо домой, — ответил я, глядя на Тимофея и Любу, оставшихся позади.

Увидев, что я далеко, Любка рванула к нам, бросив Тимофея с открытым ртом. Он явно не договорил. Обалдел бедолага, так старался ее убедить, думал, она его слушает…

Теперь я проговорил:

— Люба, Тимофей с тобой разговаривал?

Она кивнула, уже подозревая, что где-то накосячила.

— Он старался для тебя, а ты показала, что тебе это совершенно неинтересно и не нужно. Если ты не хочешь никогда общаться с Тимофеем, то все правильно, но это ведь не так, ты не хотела его обидеть?

Она помотала головой и вперилась в землю. Господи, и как ей объяснить? Такое даже животные понимают. Интересно, тому виной ее невоспитанность или умственная отсталость? Необязательно иметь хорошее воспитание, чтобы понимать элементарные вещи. И то, что я только что сказал, она не впитала. Не дошло? Ее растерянный вид говорил о том, что таки да, не дошло.

Мне на помощь пришел Памфилов.

— Понимаешь, Люба, есть такая вещь, вежливость. Это не только когда говорят «спасибо» или «пожалуйста», а когда уважают других людей.

И опять было видно, что она не понимает, потому я прервал Памфилова и объяснил просто:

— Когда люди с тобой разговаривают, их надо слушать. Дослушивать до конца. Это понятно?

Любка кивнула, ее щеки вспыхнули. К ней сразу же подбежала Лихолетова и что-то забормотала. Любка снова кивнула и ответила, судя по выражению лица — пожаловалась. Лихолетова закатила глаза, посмотрела на меня обреченно и заговорила. Видно было, что Любка тщательно выполняет то, что я ей только что посоветовал — проявляет вежливость и слушает, не пытаясь понять.

Интересно, завтра она вспомнит то, что мы ей сказали? Если нет, и снова будет отворачиваться и убегать, когда человек с ней разговаривает, она безнадежна.

Возле остановки я объявил:

— Народ, вы как хотите, мне нужно домой. Завтра дед отправляется в Москву, и с ним уезжает Наташа поступать в театральный. Я хочу их проводить.

— У меня купальника нет, — сказала Алиса, — я не пойду.

— Мне тоже надо домой, — пожала плечами Лихолетова.

— И нам, — вздохнул Тимофей, погладив Свету по голове.

По нему было видно, что он всей душой хочет проводить Наташку, но понимает, что нет ничего хуже навязчивого воздыхателя. В отличие от Любки.

Наши пошли на море мужской компанией, и за ними поплелась Люба. Я направился на остановку, наблюдая за процессией. Любка так и не повернула назад.

Из-за поворота вырулил автобус, я все всматривался вдаль, гадая, дошло до Любы или нет, что не надо идти на море в компании парней… Дошло, вон она бежит. Успела на автобус, запрыгнула в заднюю дверь. Ее глаза, как самонаводящиеся турели, сфокусировались на мне. Улыбнувшись, она устремилась ко мне, упала на сиденье, обдав меня запахом немытого тела.

— Ты куда едешь? — спросила она.

— По делам, — ответил я.

— А можно с тобой?

Вспомнилась популярная песня: «Найн! Найн!» Вдохнув и выдохнув, я спокойно объяснил:

— Я еду к бабушке в Васильевку. Там мой дедушка из Москвы, который завтра уезжает, и непонятно, когда мы снова увидимся. Как ты думаешь, можно со мной или нельзя?

— Ну… — проговорила она, истерично разглаживая складку на платье. — Я хотела Наташе спасибо сказать.

— Я обязательно ей передам.

— Так можно?

— Нет, нельзя.

Похоже, я недооценил масштаб катастрофы. Она не просто невоспитанная, она и правда не понимает! И никогда не поймет. Максимум, что можно сделать — выработать у нее условный рефлекс. Чтобы такой человек был более-менее адаптированным в обществе, нужно ему все разжевывать, но кому это надо?

Ровесники, например, Гаечка, не понимают, что Люба ограничена в возможностях, и требуют от нее не как от семилетнего ребенка, каковым она является, а как от равной.

К нам подошла кондукторша, рыжая и свирепая бабка Нюрца. Денег у Желтковой не было.

— Мне только остановку, — проговорила Любка, и я заплатил за нее.

Вышла она в Верхней Николаевке, где Лялины, а я поехал дальше, думать о том, что теперь с этим делать и как помочь Любке, ведь мозги она вряд ли отрастит, а я не Гудвин, чтобы ей их подарить. Но если бросить ее сейчас, будет очень и очень плохо.

Так, хватит о печальном. Лучше — о глобальном. Если я все делаю правильно, сегодня время на таймере должно куда-то сдвинуться. Надеюсь, что вперед.