Вперед в прошлое 16

Глава 6 Любовь

Я нашел Веру, посмотрел на Любку, стоящую рядом со мной, во взгляде которой было столько надежды, что даже не эмпат ее чувствовал… И принял предложение Любы, пошел танцевать с ней, краем глаза поглядывая на Веру, ответившую Рамилю, который превозмог стеснительность и решился пригласить самую невысокую молодую женщину. Положив руки на Любкину талию, я ощутил, как она дрожит.

Надеюсь, с Верой я не выглядел столь откровенным. Потому что трепета она ко мне не испытывает, как я — к Любке, а когда так, навязчивость не вызывает ничего, кроме отторжения.

Пробудил в лягушке царевну — неси ответственность. К чести Любы, она не стала прижиматься и об меня тереться, стараясь пробудить рефлексы, только пыталась заглянуть в глаза, томно открывала рот, будто собиралась что-то сказать.

Когда танец закончился, я сел на место, украдкой оглядев одноклассников. Никто не заметил, как Любка млела, все танцевали со всеми, а такие тонкости — это телесная азбука Морзе для двоих.

Сделалось душно. Увидев Любку, танцующую с физруком, я просочился на улицу. Возле ближайшей беседки алели огоньки сигарет. Заметив меня, Семеняк и Белинская прикрыли огоньки, побросали сигареты. Вот кто я для них — коллаборант, сотрудничающий с оккупантами свободы, то есть с учителями. Постояв еще немного, будто просто дышали воздухом, девчонки ушли в ресторан, а я прошелся по стоянке, пытаясь разложить мысли по полочкам.

Демон сладострастия уверял, что надо еще раз пригласить Веру, и посильнее ее прижать, чтобы площадь контакта была побольше. Она пьяненькая, может и поплыть, а пьяная баба ясно чему не хозяйка. А потом, уже после всего, нужно обязательно рассказать ей о том, как я к ней отношусь…

Отрезвил меня хлопок двери. Вышла Желткова. Возможно, она следила за мной. Демон сладострастия, подстрекавший меня на всякое, разочарованно зашипел и исчез.

— Привет, — сказала она, и шагнула навстречу, готовая то ли поцеловать, то ли на шее повиснуть; я невольно отступил.

— Спасибо! — выпалила Любка. — Ты столько сделал для меня… Никто столько для меня никогда не делал!

Так-так-так… Похоже, она думает, что Наташка не по своей инициативе взяла над ней шефство, а по моей. Не нужно, чтобы она видела во мне спасителя и благодетеля.

— Люба, не за что меня благодарить. Для меня оказалось сюрпризом твое преображение.

— Но ведь Наташа — твоя сестра…

— Мы просто разговаривали о моем выпускном, о бедности, говорили, что многим в моем классе нечего надеть, и она предположила, что ее платье тебе подойдет, а потом увлеклась.

Любка погрустнела. Поверила?

— А-а-а… раз так, не говори никому, ладно?

— Нет конечно.

Повисла неловкая пауза, которую надо заполнить, но ни я, ни она не знали чем.

Любка мялась, потела так, что аж лоб взмок. Девонька, пожалуйста, только не надо мне в любви признаваться!

— Мне надо тебе… сказать, — просипела она беспомощно и зажмурилась.

Я кивнул на отдельно стоящие беседки, пустые, слава богу.

— Идем туда.

Любка кивнула и поплелась за мной. Мы уселись друг напротив друга. Я сплел пальцы, и уставился на нее, ожидая худшего.

— Ну? Что хотела сказать?

Она распахнула глаза, впилась в меня взглядом.

— Паша, я… я тебя люблю. Я понимаю, что ты… Но, может, когда-нибудь? Я буду стараться, правда! Я уже стараюсь. Можно?

Шумно вдохнув, выдохнув, я успел перебрать десятки вариантов ответа. Все они были болезненными для Любки и обрушивали ее мир.

Сколько раз я слышал от девушек: «Ты очень хороший, но я могу с тобой только дружить». Что переводится как: «Ты неинтересен мне как мужчина. Как карликовый пинчер на поводке — может быть». Это ответ болезненный, но честный.

Чуть реже слышал: «Паш, понимаешь… я сейчас не могу, потому что (не могу забыть бывшего, надеюсь на лучшую кандидатуру, издох любимых хомяк, и я в печали), поэтому мне нужно время. Жди меня». Перевод: «Ты мне неинтересен, но будь на всякий случай. Пока нет ничего лучше, может, я достану тебя с полочки, стряхну пыль и использую, а потом положу обратно». И хоть ты убегайся, хоть тысячу роз ей подари — ценить не будет. Возможно, если ты чего-то достигнешь, решит, что вот он, не самый худший вариант, и снизойдет, и даже детей родит от постылого мужа, отплатит за комфорт. Но ценить не будет.

Когда человек влюблен, особенно если он без опыта общения с противоположным полом, то вцепится в это «может быть, когда-нибудь» и не отпустит. Возможно, не отпустит всю жизнь.

Что сделать, чтобы Любка Желткова перестала думать обо мне и начала строить свою жизнь? Внушить?

Вот она сидит, ерзает, ожидая приговора, глупенькая и нескладная, и неопытная, и не понимает, что обычно «да» видно сразу, а если человек не подает ответных сигналов, это 99 %, что «нет».

А еще я будто бы смотрел на себя глазами Веры. Глупенький, неопытный мальчик, трогательный и наивный, но перспективный. Рушить его мир сейчас или подождать и сделать это завтра, не портить праздник? Он наверняка услышит это «может быть, когда-нибудь» в первый раз и будет счастлив, что ему не ответили отказом, хотя это и есть отказ. И изощреннейшая пытка ожиданием.

Как бы мне хотелось, чтобы поступили со мной? Честно, но не сегодня. Сегодня так хорошо и празднично, не место и не время для трагедий.

— Так неожиданно, — проговорил я, решив применить заезженное: «Поступай с другими так, как хотелось бы, чтобы поступили с тобой».

Любка напряглась, ее губы тронула улыбка — она счастлива, что я не отверг ее, не понимая, что это лишь отсрочка приговора.

— Люба, мне надо подумать. Разобраться.

Аж горько во рту стало от этой лжи.

— Я поняла, — просияла она, вскочила, села, снова вскочила. — Спасибо! — И убежала в ресторан.

Пусть будет у нее праздник, настоящий бал, незачем его портить.

Но и польза от этой беседы была: я понял, как делать не надо. Иногда мечта должна остаться мечтой, пусть летает! Если ее приземлить, она может обернуться монстром и сожрать.

Веру я больше не приглашал, танцевал с девчонками по очереди.

Вскоре родители начали зевать, маму Лихолетовой сморило, и она уснула прямо на плече мужа. Удивительно, что мой дед держался молодцом, отплясывал, как молодой, аж пятки сверкали, окруженный женским вниманием. С ним норовили потанцевать даже замужние дамы, например, мамаши Карася, Райко и Заячковской, он щедро одаривал их вниманием и аж светился.

Жадная до денег Фадеева строила ему глазки и даже пригласила на белый танец ближе к утру, что его повеселило, как и одноклассников, которые наблюдали теперь только за ними. Дед, конечно, ходок тот еще, но не педофил, потому Юлька закончила танец обиженной и стала жадно поглядывать на меня.

После этого дед завязал с женщинами и спелся с директором, который отказался от вина и налегал на конфискованную бутылку чачи, оставаясь при этом трезвым. Думаю, они обсуждали план развития лагеря и возможную прибыль, а также — как оптимизировать расходы.

Мне бы тоже к директору пробиться, поговорить о Поповой и попросить Илону Анатольевну в классные — он не откажет. Но сегодня ему не до того. Ничего, подожду до послезавтра, и нагрянем в школу всем классом челом бить. Ну и заодно попрошу взять под контроль пересдачу Поповой. В той реальности этого конфликта не было, и Натка закончила одиннадцать классов. Ну и намекну директору, что неплохо бы провести профилактическую беседу с Еленочкой о том, что нельзя таскать учеников за волосы. Тут я вряд ли найду понимания у директора, который частенько бьет дипломатом особо отличившихся.

Любка все время меня пасла, норовила оказаться рядом, когда начинался медляк. Пришлось к Гаечке за помощью обратиться, сказав, что Фадеева атакует, чтобы не подставлять Любу, открыв ее тайну. Подруга рассмеялась, отнеслась с пониманием и постоянно была рядом. Танцевал я теперь в основном с ней.

Когда закончился очередной медляк, она шепнула на ухо:

— Паша, давай выйдем, поговорить надо.

У меня шерсть на загривке вздыбилась. Что, опять? Не хватало подругу потерять из-за того, что она ко мне воспылала чувствами!

Деловито схватив под руку, Саша увела меня на улицу. В ее действиях не было робости и трепета, она действовала деловито и настойчиво.

Едва дверь захлопнулась, она спросила:

— Ты разговаривал с директором насчет Поповой? Это безобразие! На ее месте может оказаться любой. Ты, я, Илья…

— Сейчас без толку, он другим занят. В понедельник всем классом явимся к нему и потребуем Илону в классные, а Еленочке — всыпать розог.

Саша усмехнулась, посмотрела на светлеющую линию горизонта и зевнула.

— Рассвет скоро! Наелась, как паук. Два дня бегать теперь…

— Пара тренировок, и само рассосется.

— Тренировки — сила, — кивнула она и снова усмехнулась. — Каким я бомбовозиком была, да и ты не лучше.

— Я был пухлым, а ты — вполне нормальной, и ничуть не жирной.

— Ну сейчас-то лучше?

Я посмотрел на нее другими глазами: высокая, поджарая, длинноногая, яркая. Монгольские скулы, чуть прищуренные озорные глаза и стайка веснушек на носу. В темноте волосы кажутся черными, а на солнце отливают медью.

— Сейчас — хоть на подиум, — не покривил душой я.

Гаечка смутилась и убрала за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

— Знаешь, что я сделала? — поделилась она. — Пошла в нашу газету, поговорила с ними. И они взяли меня внештатным сотрудником! Я могу начинать практиковать и писать для них статьи, если откопаю что-то интересное!

— Вот это круто! — порадовался я за нее. — Решила на журналиста поступать?

— Посмотрю. На журналиста проще и ближе. А нормальный литературный институт нашла только один, который имени Горького в Москве.

— Вот и поступай сразу туда, — посоветовал я. — Туда попасть будет даже проще, чем на журфак, потому что кому он сейчас нужен? Юристов и экономистов там не выпускают.

— Стремно, — повела плечами Саша, — где Москва, а где я… Но время есть, подумаю. Пишут, что там не только дают общежитие, но и кормят обедами.

— Довольствоваться малым и самым простым — неправильно, — высказался я. — Ты талантливая, все получится. А чтобы подумать, время есть. Тем более у тебя будет практика, а где практика, там уверенность.

В голове звенело от музыки, в душное помещение не хотелось, и мы оперлись о деревянную ограду и молча смотрели, как светлеет небо. За спиной открылась дверь, но мы даже не обернулись.

— Вот вы где! — донесся голос деда. — Собирайтесь, едем встречать рассвет!

Уезжать было грустно. Казалось, в моей душе сейчас, как в зале после вечеринки: пусто, пыльно, повсюду фантики и чужие следы.

Но лист разрушает почку, росток — семя. Чтобы возникло новое, старое должно остаться в прошлом. Переглянувшись с Гаечкой, мы вернулись в зал, где все в спешке собирали вещи, а директор подгонял. Взрослые были счастливы и наперебой благодарили деда.

Никто не наклюкался, не стал буянить, не подрался. Люди счастливы, у них остались воспоминания яркие, как самоцветы. Значит, все не зря.

Может, таймер оживет?

Посмотрим.