Шелест кукурузы

Глава четвертая

Прощание и похороны проходили для Луизы как в тумане. Солнце нещадно палило, священник обливался потом, читая молитву над гробом ее матери, уже опущенным в могилу, а пришедшие на кладбище горожане, хорошо знавшие Кэтрин, были девушке в основном почти не знакомы. Кого-то она помнила по своему тинейджерству, но только в лицо.

Кое-где в толпе она различила знакомые с детства лица – Шейна, Вики Браун, еще пару знакомых, – но остальные, даже представляясь, не заставляли ее память дрогнуть. Она ездила в Хаммерфорд всего несколько лет и всего на полтора месяца летом и пару недель зимой, никаких особенных знакомств завести так и не успела. Впрочем, особенно и не стремилась.

Зато маму знали многие. Пришли ее ученики, пришли родственники мужа и ее собственные, из тех самых дальних, которых обычно не знаешь ни в лицо, ни по именам. Каждый норовил высказать Луизе слова соболезнования, что текли ей в уши, но не задерживались в голове. Каждый говорил одно и то же.

«Твоя мама была прекрасной женщиной».

«Каким замечательным учителем она была!»

«Она ушла слишком рано».

Луиза кивала, благодарила, но ей казалось, будто лица расплываются и тонут в каком-то густом тумане. Джилл жалась ближе к Сесилии – маленькая и хрупкая. В простом черном платье и с убранными в хвост волосами девочка казалась совсем повзрослевшей. Когда Луиза обняла ее, она не оттолкнула и ткнулась на мгновение в живот, как котенок.

Стук падающей на гроб земли оглушал и бросал в холод посреди душного дня. Луиза сжала горло ладонью, чувствуя, как сильно ей не хватает воздуха: как горло сдавливает, как теснит грудь одышка.

Она должна держаться. Ради себя, ради Джилл. Если девушка не будет сильной, то кто будет?.. Сдерживая закипающие в уголках глаз слезы, она приказывала себе: держись, Лу. Все скоро закончится.

На прощании мама лежала в гробу, как живая. Длинные рукава темного платья скрывали аккуратно зашитые порезы на руках. Луизе даже казалось, что сейчас она откроет глаза и сядет, не понимая, как оказалась в этом прощальном зале и почему ее портрет перетянут в углу траурной лентой?

Но земля сыпалась на плотно закрытую крышку гроба, а мать оставалась мертва.

По отцу Луиза горевала сильнее. Она была рядом, пока он болел. Она занималась организацией его похорон вместе с ритуальным агентством, и ее сердце болело каждый день, потому что девушка возвращалась домой и постоянно кричала: «Пап, я дома!», но тишина была ей ответом. Луиза садилась на пол и ревела, уткнувшись лбом в колени.

Сейчас было иначе, но отсутствие матери в доме, где во всем виделась ее рука, чувствовалось практически кожей. Луиза не представляла, как будет ночевать сегодня в доме одна. До похорон, пусть девушка и знала, что мамы больше нет, все ощущалось иначе. Будто Кэтрин Джордан вышла за хлебом в супермаркет и вот-вот вернется домой. Откроет дверь, вытрет пот со лба и пройдет на кухню, чтобы что-нибудь приготовить. Во время прощания стало ясно: никто уже никуда не вернется.

И Адам тоже. Где бы он ни был и куда бы ни уехал. Если бы его волновало, как живут его жена и дочь, мужчина дал бы о себе знать. Хотя, быть может, он еще приедет за Джилл?..

Что-то ей подсказывало, что нет.

Кажется, так думал и сити-менеджер, главенствующий над городской администрацией. Выражая свои соболезнования, он как будто невзначай произнес:

– Хотелось бы верить, что ты останешься надолго. Кэтрин была бы этому рада.

Луиза хотела бы резко ответить, что ни черта он не знает, чему была бы рада ее мама, но почему-то промолчала. И почему-то по ее спине от его взгляда пробежал неприятный холодок.

…С кладбища все разъехались по домам, но на поминки в дом к Луизе все равно явились все ближайшие соседи – кто с пирогом, кто с пудингом собственного приготовления. Тут и там шелестели разговоры, полные воспоминаний о последних годах жизни Кэтрин, и Луиза чувствовала себя лишней. Она ведь почти ничего не знала о матери и ощущала это сейчас особенно остро.

– Эй, ты не хочешь поесть? – Шейн поймал ее на кухне, когда она ставила в раковину пустой стакан, и Луиза вздрогнула, едва не уронив посуду.

– Господи, напугал…

– Ты ничего не ела весь вечер. – Картер пожал плечами. – Там еще остался пирог. Все почти разошлись.

Она и не заметила.

Сесилия уже давно увела Джилл домой, пообещав, что, как только ей станет полегче, будет потихоньку приводить ее ночевать. Джилл придется привыкать, что мамы больше нет, и привыкать к дому без нее. Луиза все еще не была уверена, что станет для сестры опекуном, но понимала: взваливать на Сесилию еще одного ребенка, пусть самостоятельного и спокойного, было бы несправедливо.

«Зато у Сесилии уже есть дети, а ты только умирающему отцу помогала доживать последние дни. Так себе ты спец по воспитанию кого-то».

– А кто остался?

– Я, – усмехнулся Шейн, – и миссис Лукас. Она живет через улицу, если помнишь. Давай помогу с посудой? – прозвучало, как вопрос, однако на самом деле он уже мягко оттеснил Луизу от раковины, закатал рукава черной рубашки и включил воду.

Шейн явно никуда не торопился; Луиза же слишком устала, чтобы сопротивляться. Она почувствовала, как весь этот долгий и страшный день навалился на нее, пошатнулась и едва ухватилась за край стола.

– Эй-эй-эй, – Шейн тут же оказался рядом, придержал, пачкая мыльными руками ее платье. – Тихо, тихо… Может, тебе прилечь?

Луиза мотнула головой.

– Нет, все хорошо, просто…

– Ага, – он кивнул, – понимаю. Я переехал сюда из города, где учился в полицейской академии, потому что родители умерли.

– Прости.

Шейн почесал заросшую щеку.

– Такова жизнь. Дети хоронят родителей.

Он был прав. Конечно же, прав. Но дети не должны хоронить родителей, ушедших в сорок с лишним лет по собственной воле. Дети не должны хоронить родителей, у которых впереди было еще много времени, чтобы жить. У Луизы снова сжалось горло.

Шейн, казалось, сообразил, что брякнул что-то не то.

– Черт, Лу, я…

Она подняла руку, останавливая его.

– Все в порядке. Я знаю, о чем ты.

В конце концов, они оба лишились родителей. Даже если Шейн не умел высказывать свое сочувствие, он все равно понимал ее. И ей не хотелось слушать никаких оправданий его пониманию.

Сейчас, глядя на лицо мужчины в свете кухонной лампочки, Луиза видела, какая тоска спряталась в уголках его глаз. Потери всегда оставляют свой след. Порой незаметный, но это не значило, что его совсем не осталось. Каждая смерть близкого человека – шрам на самом сердце.

Луиза чувствовала, как ноют ее собственные, старые и новые. И теперь она понимала, что такая не одна.

– Спасибо тебе, – произнесла девушка.

За помощь. За поддержку. За то, что не ушел и не позволил разрыдаться здесь и сейчас. Она и сама не очень понимала, за что благодарит Картера, но чувствовала: это просто нужно сделать.

Шейн как-то неловко пожал плечами.

– Не за что. Я это и ради Джилл делаю.

При упоминании сестры у Луизы опять сжалось сердце. Джилл вела себя во время похорон даже слишком спокойно, а ведь ей было всего одиннадцать. Эмоции она прятала в себе, как в шкатулке с секретом, и Луиза вовсе не была уверена, что сможет подобрать к этой шкатулке ключик.

Но уже решила, что постарается. Она не оставит Джилл. Только согласится ли сестра уехать в Нью-Йорк?

– Если она захочет, чтобы я была ее опекуном, – Луиза даже не заметила, что, начиная думать про себя, закончила мысль вслух. – Черт. Извини.

Реакция Шейна удивила ее.

Протянув руку, он коснулся ее плеча и тихо произнес:

– Дай Джилл время. Она потеряла и маму, и отца.

«Как и я, – подумала Луиза. – Только мне уже не одиннадцать лет, а двадцать пять, и я должна позаботиться о тех, кто не может заботиться о себе сам. Так, как пришлось мне».

Снова сдавило где-то за ребрами. Она и не знала, что все это время, просто обмениваясь открытками с матерью, чувствовала где-то в глубине души, будто у нее и правда есть на кого опереться, если станет совсем тяжело. Тешила себя сказками о самостоятельности, но, возвратившись в Хаммерфорд, осознала: она верила, что мама поможет ей, стоит только попросить.

Люди всегда думают, что могут опереться на близких. Люди хотят быть уверенными, что эти близкие у них есть.

Что-то внутри, за грудиной, с фантомным хрустом сломалось, и Луиза, всхлипнув, оперлась на столешницу поясницей. Она уже плакала по маме тогда, отмывая засохшую кровь, потому что некому было сделать это раньше, но сейчас это было… иначе.

Она плакала по себе, тоненькой и худенькой, в цветастом платье, с заплетенными в две косы черными волосами. Луиза плакала по маминым оладьям по утрам, которые Адам поливал кленовым сиропом, а она просто запихивала в рот, потому что ей хотелось умчаться в поля, где она создавала собственный мир в своих рисунках. Она плакала по беззаботности детства, которого уже давно не было, но оставалась мама, а значит, все было не так уж плохо.

Она плакала и не заметила, что Шейн обнял ее и притянул к себе. И хотя они были чужими людьми сейчас, девушка не отстранилась. Наоборот, Лу чувствовала благодарность, что Шейн поддержал ее. По сути, он был единственным, кто оказался рядом.

Слезы были слабостью, которую Луиза не могла позволить себе, но почему-то они не останавливались – как пару дней назад, в чертовой окровавленной ванной. От Шейна пахло стиральным порошком и дымом сигарет, крепким воздухом провинциального города и совсем чуть-чуть – бензином; от мужчин в Нью-Йорке из художественной тусовки такого запаха не учуешь. Луиза вдруг почувствовала себя в безопасности.

Так же, как десять лет назад, когда они убегали от хижины – чьей?.. – и целовались среди кукурузы.

Дети, которых снова свело в одной точке. В том же городе. Только теперь они были взрослыми, и Луиза не должна была рыдать слишком уж долго и заставлять Шейна утешать ее. Он не обязан.

Сглотнув опять подступающие к горлу слезы, она отстранилась.

– Прости.

– Эй, не нужно извиняться за горе, – Шейн хотел было убрать ей за ухо прядь волос, но остановился, опустил руку. Лу подумала, что его темные глаза потухли не просто так… и что, несмотря на морщинки у глаз и заросшие бородой щеки, Шейн все еще был красивым. Просто иначе. Глупая мысль. – Когда еще выражать его, если не на похоронах?

Луизу пошатнуло от острой благодарности за поддержку куда более искреннюю, чем любые слова о соболезновании на прощании с матерью. Она кивнула.

– Спасибо еще раз. Ну… за посуду. И за все. – Она разгладила руками подол черного платья.

Шейн кивнул.

– Пойду, провожу домой миссис Лукас, – он улыбнулся. – Сдается мне, она здорово так устала.

Утро началось для Луизы с головной боли. Ночью ее снова накрыло слезами, ничего с этим поделать так и не вышло, только никого не было рядом, чтобы успокоить. Никто не обнимал девушку, позволяя быть слабой, и она не помнила, когда в последний раз вообще ощущала себя таковой.

«Лжешь, – подумала Лу. – Ты чувствовала себя так с Картером».

Впрочем, он просто вовремя оказался рядом.

Яичница и чашка кофе никак не исправили положение. Луиза жила в Хаммерфорде уже около недели и большинство из этих дней занималась делами – готовилась к похоронам матери, пыталась наладить контакт с Джилл, отмывала успевший запылиться дом. Теперь все дела, кроме сестры, закончились, и она чувствовала себя опустошенной. Одинокой. Неприкаянной.

И тосковала по матери. Когда свободного времени вдруг стало больше уже с самого утра, чувство одиночества ощущалась особенно остро. Оно тонкими лезвиями скреблось изнутри, а порезы кровили.

– Прекрати, – вслух сказала Луиза. – У тебя нет времени на депрессию.

У нее время есть только на попытки наладить общий язык с Джилл и уговорить ее уехать в Нью-Йорк. Или, если сестра захочет остаться у тети, а Сесилия не будет против, собрать свои вещи и самой убраться восвояси. Ах да, еще переговорить в таком случае с новой опекуншей Джилл о наследовании маминого дома.

Так уж вышло, что, когда мама вышла замуж за Адама, он переехал к ней, а его дом они продали администрации Хаммерфорда. Что там было сейчас, Луиза не имела понятия.

И не хотела знать.

…Она едва успела домыть посуду, когда дверной звонок мерзко задребезжал. Наскоро вытерев руки полотенцем и бросив его на раковину – потом уберет, – Луиза поспешила к дверям.

И весьма удивилась, что гостем оказалась сотрудница службы опеки.

– Мария Хант, – высокая женщина средних лет протянула ей руку, – а вы – мисс Миллер?

– Приятно познакомиться, – дежурно отозвалась Луиза. – Меня не предупреждали, что вы приедете. Пожалуйста, проходите.

Мисс – или миссис? – Хант вошла, огляделась так, будто выискивала пыль или что-то подобное. Луиза закусила изнутри щеку, чтобы не показать раздражения. После похорон и отвратительного утра, после все еще не прошедшей головной боли ее все раздражало.

Наверняка в том, что службы опеки сваливаются как снег на голову, есть какой-то смысл. Быть может, хотят проверить условия, в которых будет жить ребенок… Только вот Луиза не планировала оставаться в Хаммерфорде, а Джилл могла выбирать – остаться здесь с тетей или уехать с ней в Нью-Йорк.

– Дело об опеке Джилл Джордан передали мне, – миссис-или-мисс Хант явно не любила ходить вокруг да около. – Ребенку уже одиннадцать лет и я в любом случае должна спросить у нее самой, с кем из родственников она хотела бы остаться, но вы являетесь ближайшим родственником, поэтому было решено сначала переговорить именно с вами. Скажите, вы планируете остаться в Хаммерфорде?

– Миссис Хант, – начала Луиза. Ее не поправили и она поняла, что угадала с обращением, пусть на пальце Марии и не было видно обручального кольца. Мало ли по каким причинам люди его не носят? – Честно говоря, я планировала вернуться вместе с Джилл в Нью-Йорк.

– А что по этому поводу думает сама Джилл?

«Она хочет жить дома, – подумала Луиза. – Но могу ли я оставить ее на попечение Сесилии, у которой своих детей уже трое?»

Последние несколько дней она задавалась этим вопросом и никак не могла найти ответ, принимая то одно, то другое решение. Порой ей хотелось просто прыгнуть за руль и укатить из Хаммерфорда, сесть в самолет и вернуться в привычную жизнь, но Луиза понимала – ничего больше не будет прежним, и ей придется взять на себя ответственность за сестру. Так или иначе.

Видя ее замешательство, миссис Хант повторила вопрос.

Неожиданно для себя Луиза ответила ей словами Шейна Картера:

– Дайте ей время. Она потеряла мать.

– Как и вы. – Миссис Хант приподняла изящные, аккуратно выщипанные брови. – Разумеется, вам не одиннадцать лет, только вот оформление документов займет много времени и определиться с тем, где и под чьей опекой будет жить Джилл, необходимо уже сейчас.

– Я понимаю. Мы с Джилл разговаривали об этом, но она слишком сильно горевала по матери, чтобы думать, с кем хочет оставаться.

– Временную опеку взяла на себя миссис Доусон. Службе защиты детей и суду было бы, конечно, проще, если бы она и продолжала опекать Джилл до совершеннолетия. Но если вы примете решение до завтрашнего утра и напишете заявление на оформление опеки, мы сможем дать этому ход через суд. Надеюсь, у вас есть все необходимые документы?

Луиза кивнула и, быстро поднявшись в спальню, принесла папку. Ей не хотелось оставлять миссис Хант одну в гостиной, но девушка и без того не была готова к ее визиту.

К счастью, буквально за неделю до смерти матери она собиралась взять небольшой кредит на аренду и ремонт новой студии для реставрирования, поэтому у нее была распечатана внушительная стопка документов, подтверждающих ее финансовую состоятельность и наличие собственного, пусть и небольшого жилья.

Луиза не была богата, однако после смерти отца унаследовала кое-что, включая средства, вырученные от продажи его доли в местном бизнесе Миллеров – его семья занималась продажей кукурузы и, как она подозревала, занималась до сих пор, хотя Луиза на похоронах матери никого из них не видела. Да и раньше, когда она в тинейджерстве приезжала в Хаммерфорд, семья отца держалась с девочкой вежливо и отстраненно, совсем не интересуясь ее судьбой. А потом его родители умерли, и осталась только старшая сестра. Они не общались.

Однажды Луиза, уже подросшая, полюбопытствовала у папы, что же случилось между ним и его семьей? Он коротко заметил, что семья не была довольна его отъездом в Нью-Йорк и с тех пор считала его «отрезанным ломтем». Значит, мол, так тому и быть.

Миссис Хант просмотрела документы, чуть хмуря брови, затем вернула папку.

– Пожалуйста, сделайте в городе копии финансовой документации и свидетельства о праве собственности на квартиру. Если вы решитесь подать ходатайство об опеке, они могут вам понадобиться. Также нужны копии вашего ID, водительских прав и медицинской страховки. Чем быстрее мы получим документы, тем проще для вас будет судебная процедура оформления опеки. Поскольку вы – родная сестра Джилл, вы будете в приоритете.

Говорила она четко и сухо, и Луиза все никак не могла представить, как же она разговаривает с детьми? Вот так же, как с солдатами на плацу? Или жесткость миссис Хант приберегает лишь для взрослых? Она помнила, как мама говорила с ней и с мелкой тогда Джилл, и ее тон всегда был спокойным и твердым, но не сухим. Так же она говорила со всеми людьми вообще, приберегая нежность для близких, но при этом не чеканя каждое слово.

«Мам, справлюсь ли я, если решусь?..»

Несмотря на их отношения, мать всегда в нее верила. И наверняка Кэтрин Джордан сказала бы ей: «Понятное дело, справишься, а как иначе?»

– Оформление будет длиться примерно месяц или два, в зависимости от того, как быстро суд примет ходатайство и как быстро пройдет медицинское освидетельствование Джилл. Служба опеки и суд учтут ее пожелания, однако лишь в том случае, если она в состоянии принимать такие решения.

Значит, по сути, мнение Джилл не имеет никакого значения? Луиза мало знала о процедуре опекунства, ей оно и не требовалось, поэтому слушала внимательно.

И думала. Думала.

А потом кивнула, решаясь и сметая прочь любые сомнения. Быть может, она пожалеет об этом решении, но не передумает.

– Да, я хочу подать ходатайство на оформление опеки над моей сестрой.