Шелест кукурузы

Глава пятнадцатая

Оно билось о стены подвала, но пиктограммы, начертанные на двери и вырезанные в деревянных церковных половицах, не позволяли выбраться. Оно ревело и стонало, и его крики возносились к самому потолку, скреблись по стенам, цепляясь за распятие, шатающееся от тряски.

Пастор Боунз бесконечно крестился, шепча молитвы пересохшими губами, прося прощения у Господа за все грехи своих прихожан и за то, что допустил краснокожего в священные стены.

Индейца звали Ки-мон-хон, что с их варварского языка означало «поворачиваться лицом к ветру», и сейчас он пытался спасти Хаммерфорд, хотя его племя долгое время враждовало и воевало с переселенцами, основавшими на их земле свое поселение.

Вряд ли его соплеменники одобряли эту помощь, но Ки-мон-хон за нее выторговал себе возможность поселиться на окраине Хаммерфорда. Никто не мог обеспечить ему безопасность в крохотном городке в этом диком краю, но он сказал, что его не волнует, если собственные родичи срежут ему скальп. Он хотел прекратить смерти, которые оно несло на плечах.

Ки-мин-хон рассказал городскому совету, что чудовище, пойманное в сети, охраняет землю его племени и оно будет убивать каждого, кто посягнет на эти кукурузные поля и местные леса. Оно будет вскрывать тела и поедать внутренности, набирать силу и убивать, пока не посчитает, что здесь достаточно безопасно. И лишь тогда монстр двинется дальше, чтобы однажды возвратиться обратно, ибо белые люди, как паразиты, расползаются по земле, и везде, где ступает их нога, горит и окропляется кровью земля.

– А ты сможешь избавить нас от этого чудовища? – спросил глава городского совета, Эдвард Тейт.

Индеец кивнул. На его бронзовом спокойном лице не отразилось ни одной эмоции.

– Я вижу, что мое племя не сможет выжить в столкновениях с чуждым им миром, – произнес он. – Я – второй сын шамана и знаю, как бороться с духами и чудовищами. Взамен я прошу лишь возможность жить в этом новом мире.

Это были еретические речи, языческие и грязные, но, как пастор Боунз ни старался отговорить Совет и убедить их, что безбожникам веры нет, у него не получилось. Совет решил, что их небольшое поселение, и так наполовину изничтоженное чудовищем, пожирающим человечину, должно рискнуть и довериться краснокожему.

И теперь, слушая вопли и стоны, доносящиеся из подвала, пастор молился, упрашивая Господа простить их за осквернение Божьего дома. Пусть Бог поймет, что Совет действовал во благо.

Молитвы падали с губ, будто камни. Пастор знал, что они делают что-то не богоугодное.

Подняв голову, он взглянул на Совет. Никто из них не ощущал подобного. Их лица горели мрачной решимостью, и, что хуже всего, помощник самого Боунза, Люк, смотрел так же. Он верил в то, что они делали.

Ки-мин-хон вытащил нож и взрезал предплечье, без малейшей гримасы сунул палец в порез и принялся чертить кровью поверх вырезанных на деревянных половицах языческих знаков. Пастору чудилось, будто сама церковь сопротивлялась и стонала от подобного святотатства.

Вдруг, в момент, вопли из церковного подвала прекратились, будто накрыло одеялом тяжелой тишины. Ки-мин-хон поднялся на ноги. Его шатало.

– Он, – почему-то краснокожий звал чудовище так, будто оно имело пол, – останется здесь. Но каждый год нужно обновлять пиктограммы и каждое лето нужно приводить ему жертвы. Если он ослабнет, вы тоже пострадаете. Это его земля и он связан с ней неразрывно. Связан с этими полями и этим лесом.

– Жертвы? – ощерился Гилберт Миллер. – Мы так не договаривались! Может, тебе стать первым?

На лице Ки-мин-хона не дрогнул ни один мускул.

– Без меня вы не сможете обновлять защиту вашей церкви, и он вырвется наружу. Гнев монстра будет ужасен.

– Да я тебя самого сейчас туда кину! – зарычал Миллер и бросился на краснокожего, но мистер Тейт сдержал его.

– Его племя жило с этим чудовищем бок о бок, Гилберт. Нам стоит к нему прислушаться. Одна или две жизни в год ничего не стоят по сравнению с десятками и сотнями, которые он может погубить.

– Это же наши люди, наши дети! – Гилберт горел праведным гневом, и пастор Боунз понимал его.

– Тогда ты сам понимаешь, что лучше потерять нескольких, нежели всех.

Лицо Ки-мин-хона оставалось непроницаемым. Словно краснокожий отлично знал, каким будет решение. Пастор вновь размашисто перекрестился, глядя на мужчину и на кровоточащий порез у него на плече.

Это все было язычеством и святотатством, и он не собирался в этом участвовать, что городской Совет дальше бы ни решил.

Но уехать из Хаммерфорда пастору Боунзу было не суждено, и он навсегда остался в подвале собственной церкви…

Джек скрутил фольгу с табаком и щелкнул кнопкой зажигалки. Синее пламя взвилось, опаляя кончик самокрутки.

Он любил подымить хорошим табаком, хотя и нечасто мог себя им побаловать. Сейчас – было нужно.

Над Хаммерфордом нависла тьма. Он чувствовал ее, разлитую в воздухе, липнущую к коже. Совет, от былой власти которого осталось лишь безумие, не ощущал, что, продолжая кормить духа, они дают ему силу, а он копит ее и жаждет вырваться, чтобы уничтожить городок, пленивший его когда-то. Жертв становилось все больше в последние годы, а урожаи – обильнее, свиньи на фермах – толще, но Джек понимал: глупых людей обманывает хищник, который ждет, когда они потеряют бдительность.

Его народ всегда чувствовал подобное. Жил по соседству с духами, зная, что ни на минуту человек не остается в одиночестве – вокруг него всегда полно существ, которых нельзя увидеть или ощутить, пока они не захотят сами. Ну, или пока не явятся по его душу и плоть.

Джеку хотелось выпить. Глотнуть огненного виски или холодного пива, напиться до беспамятства, пока ему не станет все равно и на Хаммерфорд, и на его жителей, и на приезжую девушку с черными косами, когда-то давно пробравшуюся к его дому со своим возлюбленным, предназначенным ей духами. Но даже он не мог бы столько выпить.

Родившись здесь, старик ни разу не выезжал дальше соседнего городка, где закупался некоторыми необходимыми в хозяйстве вещами и иногда – продуктами. По заветам предков, окроплял крайние ряды кукурузы кроличьей кровью, зная, что истинная сила посевов – в иных вещах. Впрочем, кровь тоже питала… его. Вместе с полями. Джек годами помогал эту кукурузу собирать, работал на скотобойне, чинил механизмы – брался за любую работу, которую могла предложить ему судьба. И ни на минуту не забывал, почему его семья когда-то осталась в Хаммерфорде.

Терпкий дым плыл по его дому. Джек прикрыл глаза.

Когда-то его народ верил в легенду о воине-защитнике местных земель, превратившемся в кровожадного духа, чтобы легче было уничтожать врагов. Он пожирал их внутренности; глаза его красным горели в темноте, а кожа обтягивала кости, превращая в высокого и тощего кадавра. Он никогда не трогал их племя и хранил местные земли, даря богатые урожаи. А потом пришли бледнолицые, принесли с собой оружие и своего бога, распятого на кресте, и защитник земель сгинул вместе с племенем.

Или не сгинул.

Джек докурил самокрутку и провел широкой ладонью по морщинистому лицу.

Он сделал все что мог. Джек предупредил глупую девчонку – она не послушалась, и в том нет его вины. Теперь пусть забота о ее безопасности и благополучии ляжет на плечи ее мужчины. Так и должно быть. Но почему-то на сердце противно скребло.

Джек видел их тогда. Юные и глупые, они рванули от его дома как ошпаренные, держась за руки, и парень тянул девчонку за собой. Если бы они знали, что опасность-то исходит вовсе не от его дома и уж тем более – не от него самого…

Бледнолицые часто не видят дальше своего носа. И поступают неоправданно глупо. Им неведома мысль, что расплачиваться придется не после смерти, как завещают их святые книги, а покуда жив. Человек всегда пожинает плоды того, что вырастил, так уж заведено в этом мире духами. Даже чудовища, которых так боятся бледнолицые, тоже духи.

Один из них затаился в церковном подвале, но если белые думают, что он не сможет выбраться, то глубоко ошибаются. Сила пиктограмм, начертанных у входа и на двери, слабела. Джек чувствовал это всем своим существом.

Поднявшись, он подхватил старую джинсовую куртку. На улице хоть и было жарко, а его почему-то немного морозило.

…Церковь повстречала Джека тишиной. Пастор, возможно, отлучился, а, быть может, молился в своей комнатке. Он не любил высовываться на люди почем зря, и Джек понимал его как никто другой.

Он ощущал, как оно – он – ворочается в подвале, насытившийся мясом и внутренностями девчонки, которую ему скормили. Мяса было недостаточно, чтобы он мог преодолеть силу пиктограмм, но если он получит этих девчонок, наследниц Гилберта Миллера и Дебры Нельсон, наследниц семей-основателей поселения, его мощь вырастет. Одна из них чувствовала его силу.

Хотел ли Джек этого?

Что-то внутри него шептало: искупи вину своего племени, искупи вину своих предков, выпусти его, и все долги будут отданы.

Но Джек вырос в Хаммерфорде. Он родился здесь в 1924 году, когда остатки народа Умонхон [2]и местные чернокожие были людьми не просто второго, а третьего сорта, и, если бы он не был тем, кем есть, его бы брали разве что на сезонные работы, а потом приходилось бы уезжать на подработки куда-то еще. Он помнил, как дядя мистера Тейта, нынешнего сити-менеджера, ушел на большую войну, а вернулся в накрепко заколоченном ящике, покрытом американским флагом. Он помнил многое… и сердце его болело.

Старик прижался лбом к двери подвала.

– Я не могу тебя выпустить. Прости.

«Отпус-сти… – зашипел монстр в его сознании. Так ясно, будто стоял за спиной и свистел прямо в ухо. – Отпус-сти… и я не трону тебя…»

Джек знал, что некоторым духам нельзя верить, но этому он верил. Выбор стоял между наследием предков, что веками жили с ним в мире, и городом, в котором он вырос, даже если местные порой гнали его из бара или смотрели косо.

И что будет с девчонкой Миллеров и ее «видящей» сестрой?

«Они так же виноваты… они понес-сут наказание… жалкие люди-шки думали, что с-смогут пленить меня…»

Джек усмехнулся тонкими сморщенными губами.

– Но ведь у них получилось?

Не без помощи его предков, конечно. Тех, что когда-то жили с духами в мире и оттого знали, как их пленить или уничтожить.

Гнев духа он почувствовал кожей. Словно сотни тонких острых зубов вонзились в его тело, разрывая на части. Джек стиснул челюсти, чтобы не застонать от боли, осел на пол, прямо на защитные символы. Не обновляли их с прошлого лета, и, если бы дух был сильнее, он бы сумел, возможно, справиться с ними. А может, он и сумеет… когда пожелает.

Боль накатывала волнами. Джек, собрав все силы, попытался отползти прочь. Его корежило, рвало мышцы; но губы немо шептали защитные заклинания, передаваемые в его семье из поколения в поколение, и постепенно мучения отступили.

«Глупет-с-с… – зашипел дух. – Ты вс-се равно меня выпус-с-стишь…»

Рубашка прилипла к спине. Тошнота подступила к самому горлу, желудок сжало спазмом. Кое-как, ухватившись за церковную простую скамью, Джек поднялся на дрожащие ноги.

Если выпустить духа, он уничтожит весь город. Его невозможно убить, можно лишь сковать, но Совет поступил глупо, скармливая ему с каждым годом все больше и больше людей. Быть может, он всего лишь притворялся беспомощным и выжидал момент?

Это был защитник его народа и земель, но Джек чувствовал, что не может отпустить его. Пострадает слишком много невинных людей, которые до сих пор не знали, на чем стоит благополучие Хаммерфорда, пережившего и большую войну, и Великую депрессию, и Вьетнам.

Хватаясь за скамьи, Джек поковылял к выходу.

Он не может позволить духу забрать ребенка и девчонку Миллер.

Он должен что-то сделать. Но что?