Шелест кукурузы

Глава девятая

Сесилия забирать Джилл не стала, и почему-то Луиза этому совсем не удивилась. Глядя, как сестренка ковыряется в тарелке, она подумала – у сестры Адама слишком много своих дел, чтобы еще следить за племянницей. Да и ночные кошмары ее вряд ли кому-то сдались.

Кроме Луизы.

Наконец Джилл отодвинула тарелку.

– Я больше не буду, – тихо произнесла она. – Не хочу есть.

Питаться ребенку было необходимо, но настаивать Лу не стала. Девушка понимала, что так может сделать только хуже – слишком хорошо помнила, как сама выпендривалась, когда родители разводились, а она думала, что таким образом сможет удержать их вместе. У детей часто бывают похожие реакции на психотравму.

Хотя, вероятно, к и без того сильным переживаниям Джилл добавилось, что Сесилия оставила ее с практически незнакомым человеком, пусть и родной по крови сестрой. Луиза не появлялась в Хаммерфорде семь лет, и Джилл почти ее не помнила.

– Ты расстроена, что Сесилия тебя не забрала? – Будь сестра помладше, Луиза бы спросила не так прямо, но она понимала, что та не захочет, чтобы с ней обращались, как с совсем уж маленьким ребенком. В ее возрасте Лу терпеть не могла, если с ней церемонились.

Впрочем, в случае развода родителей она в те годы, возможно, предпочла бы некие церемонии, а не прямое и честное объяснение. По крайней мере, тогда. Сейчас-то она понимала и ценила, насколько открытыми были с ней родители.

Джилл покачала головой.

– У тети слишком шумно и нельзя остаться одной, – она сморщила нос. – Просто не хочу есть.

Но, пусть открытия каких-то тайн Луиза от нее не ожидала, девушка все равно почувствовала, что Джилл недоговаривает. На ее месте она бы и сама недоговаривала – они оказались похожи больше, чем девушка думала. И поэтому давить не хотелось, но…

…в свои одиннадцать Луиза бы хотела, чтобы ее кто-нибудь спросил. Даже если бы она не ответила.

– Ну, если захочешь поесть, твоя порция будет в холодильнике, ладно? – дождавшись кивка, она добавила: – Хоть витаминку выпьешь? Чтобы спать без кошмаров.

Джилл как-то съежилась, явно вспоминая сон, и Луиза протянула ей стакан воды и капсулу, осторожно коснулась каштаново-рыжеватых волос сестры, затянутых в хвост на затылке. Хотелось обнять, но почему-то она была уверена, что не стоит.

Пока что не стоит.

Ей и самой было страшно лезть с объятиями к сестре, потому что, вообще-то, Луиза никогда не собиралась брать на воспитание ребенка и понятия не имела, как с ними общаться. Девушка думала, что все придет, если вдруг она родит своего, а с чужими для нее было сложно.

Джилл безропотно выпила витамины, запила большим глотком воды и закашлялась. Луиза постучала ее по спине и подумала вдруг, насколько же сестренка была напугана, если так поспешила? И насколько верила, что волшебная таблетка спасет ее от дурных снов?..

– Такие жуткие? – спросила Луиза.

Она была готова к тому, что Джилл, как и утром, ничего толком не расскажет. Но сестра шмыгнула носом и тихо произнесла:

– Я просто вижу во сне кукурузное поле. И мне страшно. И иногда мне снятся какие-то люди, а проснувшись, знаю, что они пропадают. Можно, я пойду к себе? – без особого перехода спросила она. – Хочу дочитать книгу, которую читала перед смертью мамы.

Луиза кивнула.

– Таблетка поможет не сразу, – предупредила сестру. – Нужно попить витамины какое-то время.

Обернувшись, Джилл удивленно вскинула брови:

– Я знаю. – И Лу снова обругала себя последними словами. Конечно, она знает! Она же не ребенок, ей не пять лет! – Мама периодически давала мне витамины.

«Или лекарство для хорошего сна», – подумала Луиза, но не произнесла этого вслух.

Чуть позже она заглянула в спальню Джилл – на самом деле обычную детскую спальню с рисунками на стенах, грамотой за отличную учебу в начальной школе и какой-то наградой за успехи в легкой атлетике – и увидела, что сестра спит, свернувшись калачиком, а рядом валяется открытая книга.

На обложке была нарисована девочка с лупой. Серия про Нэнси Дрю – Луиза когда-то сама читала такую же, правда, была чуть старше одиннадцати. Быть может, это даже была одна из тех старых книг, судя по потертому корешку.

В горле сдавило.

«Мама…»

Нью-Йоркское детство Луизы запомнилось ей поездками на Манхэттен и в Центральный Парк, чтением «Нэнси Дрю» на ночь и семейными походами в кино, мороженым из кафе недалеко от дома и бруклинскими домами с железными лестницами на фасаде.

Разумеется, все это было до того, как мама с отцом начали ссориться и перестали понимать друг друга. До того, как их жизнь полетела под откос.

Осторожно захлопнув книгу, Луиза положила ее на прикроватную тумбочку и посильнее накрыла Джилл воздушным пледом с изображением Человека-Паука. Несмотря на жару на улице, ей показалось, что сестренка замерзла.

– Надеюсь, тебе не снятся кошмары сейчас…

Луиза не призналась бы, что сны Джилл ее беспокоили. Казалось бы, нет ничего удивительного, что ребенку, потерявшему обоих родителей, снятся пропавшие люди. Адам тоже пропал, и никто в городке, несмотря на идиотские слухи, не знал, что с ним случилось. А кукурузное поле можно было легко объяснить тем, что Джилл каждый день видела эти стебли и бесконечные ряды кукурузы, уходящие к горизонту.

Но что-то в этом было не так. Луиза чувствовала сердцем, и ощущение не нравилось ей. Оно напоминало несильное, однако болезненное ощущение камешка в ботинке – ты можешь с ним жить и передвигаться до тех пор, пока не сможешь снять ботинок и вытряхнуть, но бесит.

Почему-то захотелось поговорить об этом с Шейном. Кто бы мог подумать, что после их скомканной и не очень приятной первой за столько лет встречи он окажется единственным, кому Луиза вообще захочет рассказать о кошмарных снах сестры?

Шейн выглядел так, будто ему было не все равно. Будто его действительно беспокоило, что происходит с Джилл и как чувствует себя Луиза. Не одиноко ли ей. Он не был хорош в словах и раньше, и мужчина явно не избавился от привычки хмуриться и ворчать, а еще – слишком много думать, но его поддержка ощущалась так же, как и раньше, обволакивая мягким теплом и заставляя неровно и взволнованно биться сердце.

Луиза поджала губы и аккуратно прикрыла за собой дверь в спальню Джилл.

Они скоро уедут из Хаммерфорда. Заявление уже подано в суд и осталось лишь дождаться решения и полного оформления документов. И, возможно, не стоило бы так резко увозить Джилл из городка, где та прожила всю жизнь, но ей лучше привыкнуть к Нью-Йорку как можно скорее.

«И не мучиться воспоминаниями о том, как они жили в этом доме с мамой и папой».

Боль остается. Она будет саднить, пока рана не заживет, оставив шрам, и порой для скорого заживления лучше рвануть корку на воспалении, чтобы залить лекарством.

Ради Джилл ей не стоит предаваться ностальгии. Они с Шейном уже совсем другие люди.

Только как избавиться от хорошо знакомого тепла в животе, возникающего каждый раз, когда они пересекались взглядами?

Мотнув головой, Луиза направилась на кухню. Нужно было мыть посуду, а не размышлять о том, чему сейчас в ее жизни нет места. И уж точно не стоит беспокоить Шейна детскими снами, пусть и такими жуткими и странными. У него и без этого хватает дел. Наверняка.

Тишина в доме давила на уши. Проворочавшись в постели битый час, Луиза все же зажгла ночник и уставилась на выступающие из темноты контуры ее старой комнаты.

Мама почему-то ничего здесь не изменила, и на стене по-прежнему висел пожелтевший плакат шведов ABBA, которые так нравились Луизе когда-то. Она и сейчас не была против иногда послушать их мелодичные и обманчиво простые песни, в которых скрывалось гораздо большее, чем казалось на первый взгляд. Но, засыпая эти дни в своей старой спальне, девушка чувствовала себя странно – будто вернулась в детство, но при этом выросла из него настолько сильно, что сама себе напоминала Алису в Стране Чудес.

Дом хранил в себе смех и слезы нескольких поколений семьи Нельсон, к которой принадлежала мама, пока не взяла фамилию отца, а потом – Адама. В детстве Луиза думала, что можно услышать их голоса, если достаточно долго лежать с закрытыми глазами и постараться не уснуть. У нее всегда было хорошее воображение.

Теперь девушка думала, что, услышь она здесь голоса, то обмочилась бы от ужаса. То, что в детстве воспринималось как страшная увлекательная сказка, во взрослом возрасте ощущалось бы как оживший ночной кошмар. Но ведь на самом деле стены вовсе не хранят чужие голоса, это лишь красивая метафора. А если вы их слышите, значит, у вас шизофрения.

И тем не менее, уже второй или третий день подряд Луиза думала, что хочет продать мамин дом. Обрубить все воспоминания, что могли бы связать ее и Джилл с Хаммерфордом. Разумеется, для этого нужно будет вступить в права наследования и дождаться восемнадцатилетия Джилл как полноправной наследницы, а до этого момента – платить налоги и минимальные коммунальные услуги. Электричество и водоснабжение до того времени тоже, наверное, стоит отключить.

Луиза и раньше не чувствовала себя здесь как дома – ее сердце навсегда оставалось в ставшем ей родным Нью-Йорке, но после смерти матери чувство стало удушающе невыносимым. Хаммерфорд не желал принимать ее. Она оставалась гостьей в городке, в котором когда-то проводила каждое лето и где встретила свою первую любовь. Ни до Шейна, ни позже она больше не влюблялась с такой чистой и сшибающей с ног силой.

И она, определенно, вовсе не хотела думать об этом, но тишина в доме и тишина за окном угнетала.

Отчаявшись уснуть, Луиза встала с постели. Коснувшись ступнями пола – сейчас костлявая рука высунется из-под кровати и схватит ее, схватит за ногу, – она быстро, как в детстве, отскочила на безопасное расстояние и обругала себя за глупости.

«– Лу, малышка, если ты не будешь спать по ночам, бугимен схватит тебя за ногу и утащит к себе, – папа улыбался, когда говорил это, а мама закатывала глаза».

Никаких бугименов, конечно, не существует. Все зло идет лишь от людей.

Луиза хотела спуститься на кухню и выпить стакан молока, чтобы успокоиться, но, проходя мимо спальни матери, заметила: дверь была приоткрыта. Она точно помнила, что закрывала ее после того, как отыскала в мамином гардеробе подходящее для прощания платье, и больше не открывала, но, быть может, сестра приходила сюда в ее отсутствие.

«Да, Джилл, я по ней тоже скучаю».

В комнате пахло пылью и затхлым воздухом, почти выветрившимися мамиными духами и летней ночью. Луиза хотела плотно прикрыть дверь, но что-то привлекло ее внимание.

Она пригляделась в смутные очертания спальни, не понимая, что ее обеспокоило.

– Да какого черта, – вслух произнесла Луиза и потянулась к выключателю. – Стою тут, как идиотка, – та самая идиотка, которая на мгновение подумала, что ее пальцы, лежащие на выключателе, сейчас накроет холодная рука чудовища?

И щелкнула рычажком.

Свет вспыхнул под потолком.

Ничего. Кроме приоткрытого ящичка комода, но Луиза не могла сказать, был он открыт раньше, или это Джилл искала что-то в маминых вещах. Но зачем? А может быть, это сама Луиза пооткрывала ящики, когда пыталась найти рецепт на лекарство Джилл от бессонницы?

Она попыталась задвинуть ящик обратно, но он почему-то застрял. Раздраженно дернув его, Луиза услышала треск, а потом дно ящика отвалилось, и ей под ноги вывалился блокнот в плотном переплете.

«Мама вела дневник?»

Луиза нахмурилась. Приезжая в Хаммерфорд в тинейджерстве, девушка не помнила, чтобы мама что-то писала в дневниках, но, быть может, она записывала свои мысли, когда никто ее не видел?

Лу коснулась ладонью потертой обложки, пролистнула несколько страниц, исписанных мелким почерком. Взгляд зацепился за фразу:

Что-то неприятно заскреблось внутри, почти как от рассказа Джилл про ее сны. Почему-то мама тоже писала о кукурузе, хотя прожила здесь добрую часть жизни. Вряд ли ее можно было удивить кукурузой.

Следующие несколько листов были выдраны с мясом. Пошарив рукой по ящику, девушка не нашла от них ни следа.

«Зачем мама их выдрала?..»

Несколько ничего не значащих записей о том, как она скучает по Луизе, – сердце сжалось от этих простых слов. Лу сморгнула выступившие слезы. Если бы она переступила через свою обиду и общалась с матерью больше…

…то что? Смогла бы уговорить ее не резать себе вены? Будто мама поделилась бы таким!

Снова несколько повседневных записей. Еще пара вырванных страниц. Полные беспокойства записи об Адаме, который собирался уехать в соседний городок и так и не вернулся. Некоторые буквы расплывались – мама явно плакала над записями. Сердце у Лу сжалось.

«Мама, ты так переживала его уход… Ты не верила…»

А потом…

Почерк мамы, такой аккуратный даже в минуты волнения, вдруг стал сбивчивым и прерывающимся. Луиза вчиталась в строчки и ей почудилось, будто холодок пробежался по ее голым ногам. Сидя на полу, она подобрала их под себя.

На этом записи обрывались, и еще одна страница зияла обрывками у корешка.

Во рту стало сухо и горько. Луиза смотрела и смотрела на прыгающие перед глазами буквы, и в голове было пусто, лишь обезьянка панически била там в тарелки, предупреждая об опасности.

Кто и что рассказал маме? Отдать себя и Джилл… кому? Или у нее помутился рассудок после ухода Адама? Другого объяснения Луиза не видела, но от слов мамы веяло жутью и безумием и еще почему-то – шелестящей в ночи кукурузой.

И без того не очень-то родной, дом показался ей клеткой, в которой мама, лишившаяся мужа и отчаянно волнующаяся за дочь, медленно сходила с ума, вглядываясь в темноту спальни, как сегодня смотрела и сама Луиза. Наверное, стены здесь пропитались ее безумием и ужасом и в итоге толкнули маму на самоубийство.

Негнущимися пальцами она перевернула страницу.

Поперек расчерченных строк мама вывела явно дрожащей рукой:

И все.

Дневник матери выпал у девушки из рук корешком вверх. Его темная потертая обложка расплылась перед глазами, и Луиза разревелась – как тогда, отмывая кровь со стен ванной. Только злости не было – оставалась боль и практически животный ужас, от которого сводило горло и поднимались короткие тоненькие волоски на затылке.

Мама сошла с ума.

Мама сошла с ума. И она, Луиза, тоже может сойти с ума. И Джилл. Мама сошла с ума из-за ухода Адама. Или, наоборот, он ушел, потому что она сходила с ума, а Джилл не замечала этого, потому что еще ребенок. Мама сошла с ума и решила выпустить свое безумие вместе с кровью.

На мгновение Луиза вцепилась ногтями в щеки. Боль слегка отрезвила ее, но ей по-прежнему казалось, что мир вокруг нее снова разрушился, как хрупкое стекло. Мама, такая всегда спокойная – в последний раз Луиза видела ее кричащей, когда она спорила с папой очень много лет назад, незадолго до развода, – и безумие?

Сумасшествие никого не щадит.

Луиза крепко зажмурилась.

«Мама, мама, мама… Почему ты ничего не сказала? Не позвонила сама? Надеялась справиться?..»

Надеялась суметь обуздать свои страхи в этом доме, но ей становилось только хуже. Наверняка перед смертью она не случайно выдрала некоторые страницы. Быть может, в момент просветления она не захотела, чтобы дочери узнали, насколько ей было плохо?

Луиза плакала, пока у нее оставались силы, а потом, как ребенок, свернулась калачиком на полу. Внутри все болело, будто ее разодрали когтями. Боль была зверем, рвущимся наружу со страшной силой. Осознание того, насколько было тяжело ее матери, обрушилось, подобно камню, и придавило ее к ковру.

Бедная мама, что она пережила… И как ей, наверное, было страшно переставать отличать правду от вымысла. Было ли там вообще хоть одно слово правды, или это все были мамины галлюцинации?

Вспомнилось предупреждение старого индейца.

«Будьте осторожны».

В свете маминых записей оно приобретало иной, более зловещий оттенок.

«Поговори об этом с Шейном, – внутренний голос просочился сквозь ее горькие мысли. – Хотя бы узнай, действительно ли в Хаммерфорде кто-то пропадал, или это плод маминого воображения?»

Но своим затуманенным горем и болью разумом Луиза понимала, что она просто хватается за соломинку в надежде, что мама все же не сошла с ума. И незачем Шейну было знать об этом. Дело закрыто, Кэтрин Джордан убила себя из-за ухода мужа, и нечего там было расследовать, не о чем думать помощнику шерифа.

Правда, заключенная в сбивчивые строчки, должна была оставаться тайной. Ни к чему Шейну были такие знания, да и какое ему, в сущности, дело?.. Наверняка хватает своих проблем, каким бы сочувствующим он ни казался. Как бы ни напоминал в такие моменты себя самого десятилетней давности.

Они больше не те подростки и не стоило загружать его чужим горем. Но рассказать ему по-прежнему очень хотелось. Почему-то казалось, что мужчина бы не посмеялся над ней.

Голова болела, в висках ломило, а тяжесть на сердце не уменьшалась. Прижав к себе дневник мамы, Луиза на слабых ногах вышла из ее комнаты и выключила свет.

Она справится. Боль уйдет, правда?.. Всегда уходит. И девушка сохранит дневник, чтобы напоминать себе, чего должна избегать.

Безумия.