Шелест кукурузы

Глава двадцатая

Джек слышал его зов.

Он занимал себя делами – подобрал нужные травы, растолок их в кашицу и засыпал в отвар. Нельзя было торопиться. Нельзя было вызывать подозрений. Кастрюля медленно кипела на конфорке его старой газовой плитки. Но зов просачивался в щели, туманом скользил под дверь и в замочную скважину, заползал шипением в уши.

«Предаш-шь меня – умреш-шь…»

Джек и так понимал, что он уже не жилец. Попробуй он спасти Джилл, и его прибьет либо байкок, либо Совет захочет избавиться. Они не любят, когда срывают их планы. Даже если их планы грозят гибелью всему городу, ведь стоит подарить хранителю достаточно сил – и он вырвется наружу. Тогда их уже никто не спасет.

«Умреш-шь… умреш-ш-шь…»

Как приготовить отвар, спасающий от вещих кошмаров, Джека научил отец. Вся их магия, которой они сдерживали байкока, передавалась в семье по мужской линии. Отец говорил: есть люди, которые чувствуют присутствие духов, и их немало. Эти люди видят сны о чужих смертях и ловят песни, услышать которые дано не каждому. В разных племенах Народа[5] они звались по-разному, но судьба их всегда была одной и той же – бороться со злом и спасать других людей. Отец говорил: как бы они ни хотели, у них не получится уйти от судьбы. Но можно попытаться заглушить ее зов отварами да ритуалом и на какое-то время – месяцы, быть может, годы – удастся сбежать от видений. Говорили, гипноз тоже помогает, но Джек не был в этом уверен.

Среди бледнолицых такие люди тоже рождались. Были те, кто видел вещие сны; кто мог бороться с чудовищами, пожирающими людей. Но не все эту судьбу принимали. Страх перед ведьмами тянулся из тьмы веков. Коли Джилл принимать свой дар не хотела, он собирался помочь ей «спрятать» его, в том числе и от нее самой.

Даже если байкок этого не желал, ведь девчонка с даром дала бы ему силы, которых он так жаждал. Он стал бы непобедим. Только вот люди здесь этого не понимали.

Джек не знал, справится ли, но помочь очень хотел. Дети не должны были страдать за грехи взрослых.

Отвар сварился и стал бледно-зеленого цвета, будто суп из диких трав. Джек перелил его в банку и спрятал в сумку. Шепот стал громче, свистел в ушах, но старик старался не обращать внимания. Выйдя из хижины, он, проигнорировав свою старую верную машину – нельзя было привлекать внимания, – направился пешком в Хаммерфорд.

Кукуруза, которую трепал ветер, хватала его стеблями за одежду и ему чудилось, будто кто-то скользил сквозь ряды. Обходит их. Как хранитель обходил когда-то. Но это был всего лишь ветер, ибо байкок пока был не в силах выбраться наружу.

Пока что.

Символы, начертанные у дверей подвала и на ней, слабели, а хранитель становился сильнее. Джек знал об этом, и он спешил. Он должен успеть.

Церковь белела в вечерних сумерках, но ее спокойствие было обманкой. Войди внутрь и ты почувствуешь – о, ты почувс-ст-ву-еш-шь – запах крови, впитавшийся в ее стены. Вонь чужой смерти. Двери дома Божьего всегда были открыты для страждущих, но Господь бледнолицых, если и существовал, то давно покинул эти места, махнув рукой на своих сыновей и дочерей. Джек не чувствовал в этих стенах ничьего присутствия, кроме хранителя.

«Ты здес-сь…»

Голову разрывало этим шипением. Джек стиснул зубы. Он должен был помочь Джилл.

Он вспомнил, как отец, обучая его всему, что знал сам, говорил:

– Не позволяй хранителю забраться в твою голову, иначе он завладеет тобой.

Джек ощущал, как байкок пытался заставить его услышать – единственного, кто мог слышать, – и понимал, что времени осталось немного. Сопротивляться будет все сложнее.

Опустившись на колени у теряющих силу символов, он произнес:

– Прости меня, хранитель… Я все еще не могу выпустить тебя. Но и умереть невинному дитя не позволю.

«С-с-с-с…»

Голова раскалывалась, будто ее прорубили топором или сдавили в мощных ручищах – вот-вот лопнет перезрелой тыквой, разбрызгивая по стенам кровь и мозги.

Джек, упираясь одной рукой в пол, чтобы не упасть, вытащил из кармана джинсов складной ножик и, превозмогая боль и потемнение в глазах, принялся отскребать с пола, там, где были защитные знаки, деревянную стружку с засохшей кровью.

Шипение в голове росло. Хранитель был недоволен, он злился. Его злость напоминала густое багровое марево, липнувшее к коже. Хотелось его содрать, даже если вместе с кусками мяса. Джек сжал челюсти так, что зубы грозились раскрошиться.

Крошечные щепки он собирался опустить в отвар, чтобы они сделали Джилл невидимой для хранителя. Но не успел.

Сквозь разозленный голос байкока он услышал чужие шаги за спиной, а потом на затылок ему опустилось что-то тяжелое…

– …Джилл!

Девочка распахнула глаза, хватая ртом воздух и заливаясь слезами, будто ей пять, а в шкафу точно-точно спряталось чудовище.

Машина ехала по шоссе. Все еще.

– Джилл, снова кошмар? – Это была Лу, она была жива, и девочка вцепилась ногтями в предплечья, причиняя себе боль.

Просто сон, потому что мистер Джек не пришел, и не было никакого гипноза. Сестра увозила ее из Хаммерфорда.

Джилл уставилась на свои руки. Ей чудилось, что на ладонях подсыхала кровь.

Шейн умер там, в ее сне. Как и старый Джек. Как и Кейси. Как и другие незнакомые люди, которых она видела. Как умерла бы она сама.

– Лу, нужно возвращаться, – она моргнула, смахивая наваждение. – Пожалуйста, Лу, нужно возвращаться…

Она помнила эти пульсирующие кровью стены, как наяву, но чувствовала – Шейну очень нужна помощь. Он не справится один, и никто ему не поможет.

Луиза съехала с шоссе на обочину, включила аварийку. Повернулась и в ее глазах Джилл увидела непонимание и страх.

– Джилл, мы только что уехали оттуда. Мы наконец-то можем быть в безопасности. Что случилось? Почему ты вдруг захотела вернуться?

Девочка и сама не смогла бы толком объяснить. Она чувствовала только, как по лицу текут слезы и как дрожат губы. Джилл шмыгнула носом, вытерла его рукой.

– Я видела Шейна… – выпалила она, боясь, что, если не будет тараторить, разревется еще сильнее. – Там был мистер Картер, и он умер, и старый Джек умер, поэтому он и не пришел, и я знаю, что мы должны вернуться и помочь им. Я тоже должна вернуться, это ведь я их видела! Вдруг они еще живы? Вдруг им можно помочь?

Девочка понимала: если они поедут обратно, чудовище может убить и их. Оно звало Джилл, звало во сне, и лучше было бы послушать Луизу, но тогда оно пойдет за ними через поля, найдет где угодно, как нашло в той церкви, и однажды Джилл, придя домой со школы, увидит голову сестры на столе, и та будет смотреть на нее пустыми глазами, как смотрел старый Джек, а оно прыгнет на девочку с потолка и загрызет.

Они должны были вернуться и убить его, потому что Шейн один не справится.

Луиза смотрела на нее, пытаясь понять, что же им делать. Ее лицо расплывалось перед глазами Джилл, потому что она продолжала реветь.

– Мы ведь уехали оттуда. Буквально только что. Я не могу снова подвергать тебя такой опасности, Джилл!

Сестра боялась, Джилл чувствовала это. Ощущала ее страх, как свой собственный. Она ведь тоже боялась, но понимала: иначе нельзя.

– Мы должны им помочь! – и все же она заупрямилась. Возвращаться в обитель чудовища, пожиравшего людей, было страшно, однако оставлять там тех, кто пытался ей помочь, было еще страшнее. – Ты и я, понимаешь?

Луиза замолчала. Ее губы дрожали. Джилл схватила ее за руку.

– Мы не будем в безопасности, если уедем сейчас! Просто поверь мне, Луиза, пожалуйста!..

И снова – тишина.

– Ты говоришь, он умер? – наконец тихо переспросила сестра. – Там, в твоем сне?

Джилл знала, что Лу влюбилась в Шейна. Она смотрела на него так же, как одноклассницы смотрели на более старших мальчиков. Сама Джилл ни в кого не влюблялась, но наблюдала, замечала и делала выводы, а потом анализировала, как могла.

Девочка кивнула.

– Нужно спасти его. – Губы пересохли, и она провела по ним рукой. – Он там один. Ну, совсем. Понимаешь?

Луиза прикрыла глаза.

Как и любые взрослые, она могла возразить. Могла сказать, что если помощник шерифа, с его-то оружием, не справится, то они уж точно не справятся. Могла ответить, что Шейн сам просил их уехать. Могла…

Но ее сестра молча выехала обратно на шоссе и развернула машину.

Джилл ощутила себя так, будто тащила огромную тяжесть, а потом сбросила ее. Будто наконец-то призналась, что разбила любимую мамину вазу, хотя на самом деле так и не призналась, что случайно задела ее, когда ей было семь.

Они возвращались в Хаммерфорд, и Джилл сжималась в комок от страха на переднем сидении, подобрав под себя ноги, но ей становилось все легче и легче.

Так было… правильно?