Реликварий

Глава девятнадцатая, в которой происходит воссоединение

Герман поднимался наверх медленно, берег силы. Уже на середине пути он заметно выдохся, но останавливаться и не думал — хотелось поскорее оставить почти опустевшую библиотеку позади. Тем более, что она, быть может, и не до конца опустела. На своем пути ему довелось миновать несколько пустых этажей, и кто знает, может быть, их хозяева не захотели или не успели встретить его в своих владениях.

Отдельные неудобства доставляли ему нож и браслет. Браслет он надел на руку, и та теперь горела, словно обожженная, но он несколько раз проверял — настоящего ожога на запястье не было. Ощущение раскаленной поверхности было иллюзорным, но не делалось от этого менее болезненным.

Перед тем, как Герман отправился наверх, Теирон в коротких словах рассказал ему, как следует пользоваться артефактами.

— Не следует ни на секунду забывать, что артефакт — это все еще живое существо, — начал он. — И Эон, и Тиу передали себя в твое распоряжение. Это высшая форма доверия, которого заслуживает не всякий смертный. И ими нельзя пользоваться, как обычными волшебными предметами. Чтобы обратиться к силе артефакта, нужно на секунду перестать существовать самому. Стать другим существом — тем, кто заключен в этой вещи. Попробуй. Возьми этот нож и отдай ему немного своей силы. Это создаст канал, по которому Эон сможет войти в твою сущность.

От такой инструкции Герману стало слегка не по себе. Позволить духу овладеть собой, впустить его в свой разум. А если он потом не захочет уходить?

Тем не менее, он, хоть и с опаской, но сделал то, о чем говорил Теирон. Сила влилась в ледяной нож, и в следующую секунду…

Герману очень сложно было описать, что именно произошло. На секунду он как будто перестал быть самим собой, до такой степени, что теперь видел себя со стороны. И то, что он видел… тело Германа — его тело! — будто бы стало с ножом одним целым. Для Германа-наблюдателя оно стало похожим на оловянного солдатика, который тоже весь сделан из одного куска олова: и сам солдатик, и его сабля.

— Любая магическая сила — так или иначе заемная, — проговорил Теирон, и Герман слышал его голос как будто издалека, хотя тот и находился совсем рядом… — Alta Varisa также, как и ваши маги, берут эту сила не спрашивая, грубо отнимают у тех, кому она на самом деле принадлежит. Но есть и другие способы получить силу взаймы, некоторые из них основаны на равноправно сотрудничестве с настоящими хозяевами этой силы. Я чувствую, что ты уже кое-что знаешь об этом. Ты обращался за силой к той, кого больше нет. Это один из способов, но есть и другие.

— Мне подсказал камень, — сказал Герман. — Другие способы мне подсказал камень.

— Я знаю, — Теирон кивнул. — Я позволил тебе пройти сюда во многом из-за того, что камень разговаривал с тобой. Когда-то он разговаривал только с эльфами. Эти времена прошли. Мы не оправдали того, что он возложил на нас. Мы очень разочаровали его.

— Что он такое на самом деле?

— Камень? На самом деле он средоточие тех, кто был и тех, кто еще будет. И средоточие их силы. Камень — это глубочайший колодец силы, настолько глубокий, что, быть может, в действительности он бездонен.

— Именно этот камень? Тот, что под вашей башней?

Теирон посмотрел на Герман так, словно не понял его вопроса. На секунду Герману показалось, что, быть может, зеркало как-нибудь неправильно перевело его вопрос.

— Есть только один Камень, — ответил Теирон. — И он находится не в этом мире, быть может даже ни в одном из тех материальных миров, в которых мы способны побывать. Все те зеленые камни, которые мы можем видеть своими глазами — только его слепки. Как отражения солнца во множестве луж после дождя.

— Я разговаривал с ним, — сказал Герман зачем-то.

— Многие разговаривали с ним, — произнес Теирон, совершенно не удивившись этому заявлению. — Но не всякий об этом помнит. Не всякий даже готов поверить в то, что голос, звучащий в его сердце — это голос Камня.

— Нет, я не просто в сердце… я видел его, как сейчас вижу вас.

— Такое тоже бывает, — Теирон кивнул. — И я знаю, что это было с тобой, именно поэтому я и пустил тебя в святая святых. Раз камень снизошел до тебя, чужака и ветреника, значит, что-то он в тебе разглядел. Что-то такое, что удивит и твоих соплеменников и, быть может, даже меня. Что ж, пути Камня никому неизвестны. Ступай, и да направит он твою дорогу.

— А вы? Останетесь здесь?

— Здесь? — Теирон улыбнулся, словно не понял вопроса. — Для меня «здесь» — понятие весьма и весьма относительное.

С этими словами он медленно растаял в воздухе, а Герман, постояв еще минуту в раздумьях, решительно повернулся и направился вверх по лестнице.

И вот теперь он преодолевал пролет за пролетом, раздумывая о том, как много есть в мире источников силы, и как мало об этом известно в империи. Что если бы люди узнали, какую силу можно получить, используя эльфийские артефакты? А что означает его собственная проснувшаяся способность обращаться к вере живых и к памяти мертвых, таких, как Ариадна?

Нынешняя его миссия казалась ему теперь чем-то даже более важным, чем поначалу. Вот только сможет ли мир переварить эти знания? Конечно, Оболенский постарается спрятать все это под сукно, чтобы достать в нужный момент… а решится ли он вообще достать? Оболенский, как ни крути, тоже высший аристократ, владелец тысяч душ. Что бы он там ни говорил на заседании ложи, но он не может не понимать, что знание о других источниках силы — это бомба, причем такого рода бомба, которая взорвется и под ним самим.

В новом мире он и такие, как он, больше не смогут быть хозяевами. А кто будет? Те, кто завладеют артефактами? Или те, кто будет сочетать в себе доступ к разным источникам силы?

Если так, то ход Оболенского неплох, а сам Герман, все-таки, и в новом мире окажется слабее него, не говоря уже о каких-нибудь простых крестьянах и мещанах, которые так просто не получат доступа к магии, ни к старой, ни к новой. Что ж, выходит остроумно. Но так ли оно выйдет на деле?

Герман поднимался по ступеням, уже тяжело дыша, и не переставая размышлять над этими вопросами. Он предчувствовал, что больше времени об этом подумать у него, пожалуй, не будет. Нужно понять, какое место он сам занимает в этой игре. Хочет ли он быть в ней пешкой Оболенского, или… превратиться в то, что ему показал Теирон. Полководец, наблюдающий за пожаром Москвы, словно Наполеон. Вот только для Наполеона-то это ничем хорошим не кончилось…

Размышления эти были отвлеченными, ни к чему не ведущими, и Герман не пришел ни к какому твердому решению ни когда снова брел через озаренные пурпурным светом владения Теирона, ни пробираясь через обожженные ветви в обители Лиа, ни в холодных чертогах Эона, в которых ему уже тяжело дышалось от подъема.

И вот, наконец, добрался он до верхних этажей и поставил ногу на самую первую ступеньку, с которой начался его путь вниз. Здесь, казалось, ничего не изменилось, за исключением того лишь, что сквозь открытую им дверь лились теперь алые закатные лучи. Он понял, что ему нужно спешить, если он хочет вернуться к Кайрону засветло, и он в то же время знал, что лучше бы ему сделать именно так.

Превозмогая навалившуюся усталость, он прошел к выходу, выглянул наружу, посмотрел на залитый алым светом почти закатившегося солнца лес, и тут же увидел, что его дожидаются.

Они окружали поляну со всех сторон. Конечно, Герман видел их еще тогда, когда только входил внутрь, но тогда он не обратил на них особенного внимания. Решил, что они просто следят, и ни на что большее не решатся. Сейчас же было понятно, что он ошибся.

Все небо над поляной затянула сеть из черных нитей, видимых только ему. Они дрожали, словно натянутые струны, а все вместе напоминали паутину, натянутую неаккуратным пауком, наплевавшим на симметрию.

— Ловушка, барин! — отозвался в его голове взволнованный голос Внутреннего Дворецкого.

— Спасибо, а то бы я не догадался! — ответил Герман, инстинктивно отступая назад, в павильон библиотеки.

Но уже в следующий миг черная сеть обрушилась на него, стягивая его со всех сторон, словно паутина — пойманную муху. Стены и потолок павильона не были для нее преградой, она прошла сквозь них, и только уже внутри материализовалась. Черные нити, до того бывшие невидимыми и бесплотными, обратились в тугие канаты, охватившие его тело и плотно примотавшие руки, впившиеся даже в лицо.

Герман вскрикнул от боли. Он увидал, что к павильону уже бегут со стороны леса три черные фигуры. Несомненно, другие тоже устремились сюда же, только их было не видно. Предстоял бой.

И как только он забыл о них? Ведь еще по дороге к павильону, когда его вел якорь, Герман видел эти преследующие его фигуры. Не придал значения? А вот они его значение оценили в полной мере. Впрочем, есть кое-что, чего они не учли.

Он обратился к браслету, дал ему власть над собой. И тут же ослепительная вспышка подожгла сковывавшие его путы, они занялись ярким пламенем, и Герман снова видел это как будто со стороны. На этот раз он видел все свое тело, охваченное огнем, но этим огнем он мог управлять, словно каждый язычок пламени был солдатом, ожидающим приказа.

Это было очень странное ощущение. Время будто бы застыло, а языки пламени едва шевелились, и Герман мог приказать им перегрызть сперва вот эту черную нить, затем вот тут…

Нити стали лопаться, одна за другой, а время — ускоряться, и вот уже ни одной из опутавших его веревок не осталось. Теперь можно было перейти к тем, кто испускал эти веревки из себя, и разобраться уже с ними.

Как раз трое из них уже почти добрались до входа. Черные фигуры, быстро перебирающие длинными ногами в черных доспешных пластинах. Неестественно быстро, словно пластины ничего не весят. Впрочем, так, вероятно, и было.

Герман призвал огненное лезвие — такое, которое было у Тиу, и браслет мгновенно исполнил его просьбу. Или Тиу исполнила — она пока еще не решил, как в точности к этому относиться.

Лезвие он выставил вперед, встав в позу заправского фехтовальщика на шпагах и чуть покачивая огненным острием. Это острие готово было в любую секунду удлиниться, ринуться вперед, проткнуть неосторожного противника. Герман ощущал его не как оружие в руке, а скорее, как сущность, наделенную собственной волей. Нечто вроде разъяренной собаки, рвущейся с поводка. В его власти было отпустить этот поводок или натянуть его, но не потушить ярость, клокочущую в груди почуявшего кровь зверя.

Едва первый из атакующих ворвался внутрь павильона, Герман, отступивший к противоположной его стене, спустил огненного пса с поводка. Струя пламени ударила в черную грудь врага, но не пробила блестящий нагрудник, а только отбросила противника назад. Тот снова поднялся на ноги, но пыл свой поумерил, бросился в укрытие, дожидаясь товарищей.

Те подоспели быстро, но Герман не дал им соединиться — одного из них огненное лезвие ударило в ногу, буквально вырвав черный наколенник.

Герман услышал крик. Скорее, впрочем, не услышал, а почувствовал всем своим существом. Но крик этот быстро оборвался, и существо метнулось в его сторону. Теперь оно уже летело по воздуху, даже не изображая ходьбу, и летело быстро, целеустремленно, словно пуля. Оно явно хотело добраться до Германа быстрее, чем он сможет снова ударить лезвием. И это бы ему удалось — лезвием и впрямь невозможно было гвоздить слишком часто.

Вот только хитреца ждал сюрприз — еще один клинок, покороче, сделанный из обжигающе холодного льда. Он выдвинулся из левой руки Германа, которой он сжимал ледяной нож, и ударил точно между доспешных пластин существа в том месте, где у человека или эльфа полагалось бы быть шее.

Удар вышел удачный — закованное в доспехи незримое тело конвульсивно дернулось, а затем растаяло, оставив бесполезные доспехи лежать грудой на полу, шлем же отлетел к лестнице и покатился вниз по ступенькам.

К этому времени в павильон ворвались еще двое, всего же противников явно было никак не меньше двух десятков, и они не замедлили появиться в дверях, ощетинившись черными лезвиями, причем у некоторых они были длинными, словно копья. Целый плотный строй готов был наступать на Германа.

Он попытался ударить в них огненным лезвием, целя в того, кто стоял в середине, но удар его неожиданно наткнулся на препятствие, которое так и не смог пробить. Собравшись вместе, существа смогли выставить перед собой мощный щит.

— Эй! — выкрикнул им Герман, надеясь на перевод от зеркала. — Пропустите меня, а то хуже будет! Я вам зла не хочу!

Но то ли черные ему не поверили, то ли и вовсе неспособны были понять, однако сказанное им на них не подействовало. Вместо того, чтобы дать ему дорогу, они скучковались еще ближе друг к другу, загородив проход плотной массой. Герман подумал, не проредить ли эту фалангу хорошим огненным шаром. Впрочем, быть может, шар-то их и не возьмет, и лучше на него силы не тратить…

Он снова попытался ударить в них пламенным лезвием раз, другой, пытаясь найти слабое место в их защите или просто пробить ее грубой силой, но ни в том, ни в другом не преуспел.

Они, между тем, стали медленно наступать. Герман не совсем понимал, в чем именно заключается их план — и есть ли он — но догадывался, что, едва они подойдут к нему вплотную, и его не ждет ничего хорошего. Решимость надвигающейся черной стены на это явно указывала.

Сжав в кулаке холодное лезвие ножа, он призвал ледяную стену, которая преградила путь черному отряду. Но ненадолго: несколько протянувшихся к ней черных лезвий принялось мерно бить в стену, откалывая от нее ледяные куски и вот-вот норовя обрушить ее.

Между врагами снова возникла черная сетка. Нити ее протянулись от каждой черной фигуры к каждой другой. Они явно что-то задумали, но это уже не была банальная ловчая сеть, которую можно было бы накинуть на Германа. Он почувствовал, как воздух вокруг буквально загудел от переливающейся силы и поглядел на происходящее своим особым, магическим зрением.

О, тут было на что посмотреть. Духи буквально объединились в единый организм, и прямо сейчас он готовился породить… нечто. Огромное черное существо с таким мощным потенциалом, что Герман почувствовал, как Эон, заключенный в ноже, содрогнулся. Ему и самому стало не по себе.

Он понял, что ждать больше нельзя, нужно что-то предпринять немедленно, пока черные не завершили свой ритуал. Оба его лезвия стали разить с огромной скоростью, он чувствовал, что сила в них иссякает, но знал, что пробить защиту нужно во что бы то ни стало.

Удар! Еще удар! Огненное лезвие врезается в защиту с россыпью искр. Ледяное оставляет ворох снежных отломков. Ничего не выходит!

А единое существо, питаемое силой двадцати духов, уже растет, ворочается в своем эфирном коконе, готовое вот-вот вырваться на поверхность и приняться за дело. Вот уже задрожала сама ткань мира вокруг, вот уже Герман уловил — и опять не ушами — его зловещий истошный крик…

Но тут раздался грохот и один из нападавших дернулся, доспехи его осыпались вниз неопрятной горкой. Прочие тут же ринулись в разные стороны. Они быстрее Германа сообразили, что торчать дальше в дверях опасно.

Тем не менее, одно из них не успело скрыться в зарослях и тоже разлетелось на части после новой грохочущей вспышки. Не прошло и нескольких мгновений, как поляна перед входом в павильон была совершенно пуста, и лишь несколько валяющихся тут и там черных пластин напоминали о недавней битве. Герман подошел к дверям и выглянул. Уже почти совершенно стемнело, и в сизых сумерках растворялось облачко порохового дыма.

— Эх, матерь кротокрысья тебя побери! — раздался из зарослей знакомый низкий голос. — Мы уж не думали, что ты оттуда и вылезешь.